Comb

Слова застревают у него в горле. Лютику они не понравятся: он как обычно попытается от них отмахнуться, закатив глаза и укорив его за такие мысли. Но это правда. Он не заслуживает это. Он не заслуживает ничего из того, что для него делает Лютик. Он Ведьмак. Ведьмаки одиноки и прикованы к дорогам, по которым они обходят Континент снова и снова, пока их кости и мышцы не начинают болеть, они не становятся медлительны и из охотников не превращаются в добычу. Он посвятил себя этой жизни. Он не знал, что она может быть другой. Когда он покинул цитадель, он увидел именно то, о чём его там предупреждали. Руками, губами и кожей Лютика эти убеждения были смягчены, однако некоторые до сих пор живут в глубине его сознания. Они выходят в тихие и спокойные часы, шепча Геральту в ухо и покрывая его кожу мурашками. Даже погружённый в тёплую воду, пахнущую цветами и ванилью, и с только что очищенной кожей он вздыхает, смотря на стропила комнаты, которую они сняли на ночь. Он не понимает, почему Лютик настаивает на этом. На том, чтобы купать его, словно ребёнка. Он и сам прекрасно может это сделать. Но Лютик разработал целую рутину: когда Геральт возвращается с охоты, покрытый слоем грязи и крови, а иногда ещё и болотной водой, бард ловко снимает с него доспехи и одежду и подталкивает в сторону ожидающей его ванны. Он узнал, какие запахи любит Геральт, — или, по крайней мере, запахи, от которых он не морщит нос. Он знает, что, если раны незначительные, сначала нужно счистить с него всю грязь. Если же есть порезы, которые требуют мази или припарок, он возвращается к ним позже. И Геральт не испытывает желания прервать его. Его веки становятся тяжёлыми и то и дело слипаются, когда Лютик расчёсывает пальцами, смазанными маслом с ненавязчивым запахом, его волосы, слегка надавливая на кожу головы и распределяя его по прядям. Он не знает, почему Лютик это делает — не эту установленную рутину, нет, просто в чём смысл? Завтра они снова отправятся в путь, и его волосы и кожа снова покроются пылью и песком. И не дай бог, если ему попадётся очередной заказ, который заведёт его в какое-нибудь болото или трясину. Но Лютик всегда рад расчесать его волосы и очистить кожу, и его прикосновения всегда лёгкие и успокаивающие. Геральт хотел бы, чтобы они оставались на коже подольше. Его кожа почти горит от рук Лютика. Иногда уши Геральта подёргиваются от мелодий, которые бард напевает себе под нос, — его новейшей композиции или песен, которые Геральт никогда прежде не слышал, а Лютик не исполнял на публике. Песни, которые, похоже, созданы лишь для него, и от этого в груди у Геральта приятно побаливает. Пальцы Лютика лёгкие и проворные. Когда он говорит, его голос достаточно тих, чтобы просто протекать ручейком сквозь наполненный ароматами воздух. «Ты не против, если я заплету тебе волосы?», убаюкивающим голосом спрашивает он, уже разделяя волосы на пряди. Не то чтобы его мнение имело значение. Он откидывает голову назад, чтобы посмотреть снизу вверх на Лютика, но, увидев лицо барда, лёгкая улыбка закрадывается в уголки его рта. Взгляд Лютика мягок и полон того же благоговения, какое он видит, когда они вместе лежат в кровати, и Геральт начинает отходить ко сну, пока бард расслабляет его руки и шею. Геральт хмыкает. Он не может найти слова или даже энергию, чтобы озвучить их, так что он лишь опускает голову и позволяет Лютику делать своё дело. Его руки нежны: он едва ли касается его прядей, аккуратно заплетая их в неплотную косу, чтобы они не лезли в лицо и утром были слегка волнистыми. И даже несмотря на то что Геральт неизменно уберёт их назад, Лютик обрадуется, заметив ниспадающую прядь или небольшой объём. Что угодно, лишь бы его бард был счастлив. Однако он бы не устал отрицать, что ему не всё равно. Что его грудь не покалывает и не стягивает, а сердце не пытается вырваться из грудной клетки и не подскакивает к горлу каждый раз, когда бард прикасается к нему с заботой и трепетом. Шёпот, возможно, будет и дальше его преследовать, говоря ему, что он этого не заслуживает и что он подвергает Лютика опасности, просто любя его, но он пропадает, когда Геральт сосредотачивается на тихом пении Лютика, вслушиваясь в каждую ноту.