'Thorns'

Because of the thorns a beautiful rose can bloom. Dark red flowers, it means I love you. Even if I bleed everywhere, I wanna hold you. - Monsta X «Beautiful».

***

— Хен, нам пора… Оу, извините, — Чангюну не привыкать заходить за Хенвоном «не вовремя». Он просто закрывает дверь и с видом «господи, да когда, блять, это закончится» идет пить кофе в фойе. Никакой неловкости, только раздражение: ему в очередной раз придется оправдываться перед съемочной командой за опоздание. Быть менеджером одной из самых востребованных моделей Кореи только казалось интересной работой. На деле — зависимость от кофеина, расшатанные нервы и навык решить любой вопрос даже в три часа ночи. Ах да, еще появилась идиотская привычка всегда улыбаться — даже тем, кто относится к тебе, как к дерьму. Чангюн работает на Хенвона уже почти два года. За это время он узнал о модельном бизнесе (и о своем подопечном в частности) слишком много того, чего знать не хотел. Терпение Чангюна испытывалось на прочность буквально каждую секунду: «Извините, Хенвон сегодня плохо спал, обычно он не такой грубый», «не переживайте, я попробую его уговорить», «конечно он перезвонит вам, вы правда особенный/ая для него», — все эти отговорки он повторяет с завидной частотой. Удивительно, что в них еще верят. По хорошему, все это можно было давно бросить, если бы не… Чангюн дружит с Хенвоном уже почти десять лет. Они встретились, когда Хенвона перевели в ту же школу, но на класс старше. Тогда это был абсолютно другой человек. Конечно, от его красоты уже в то время все сходили с ума. Но тогда он не был сукой. Скорее наоборот. Тогда он был тихим, даже разговаривал практически шепотом. Он был сломан.

***

— Прости, Гюн, я старался закончить быстрее. Но эта девушка была слишком… кхм… настойчива, — явно потрепанный Хенвон падает на кресло рядом и закидывает ноги на столик напротив. — Ей по должности положено быть настойчивой. Она, на минуточку, шеф-редактор журнала, для которого ты сейчас снимался, хен. Надеюсь, ты не сделал с ней ничего, что подпортит твою репутацию. — Оу, в таком случае, можешь не переживать за мою репутацию. Кажется, я теперь могу рассчитывать на годовой контракт с ними, — Хенвон потягивает американо с довольной ухмылкой, будто выиграл эту жизнь. — Ага, класс. Главное, чтобы это не закончилось так же плачевно, как и со всеми предыдущими твоими «деловыми контактами». А то толку никакого, — Чангюн встает, и нервно смотрит на часы. Если не выехать сейчас, они опоздают на 40 минут. — Так, Че Хенвон, поднимай свою звездную задницу и двигай к выходу, мы опаздываем на следующую съемку. — У меня еще одна съемка? Гюн, я уже назначил встречу с… Ну, у меня дела. Мы можем перенести? — Блять, да ты издеваешься. Снова? Я, по-твоему, должен переносить съемку для Dazed просто, чтоб ты в очередной раз с кем-то потрахался? Ты совесть имеешь?! — Чангюн не замечает, как повышает голос и начинает задыхаться. Кажется, вот так и выглядит последняя капля, переполняющая чашу (огромную такую чашу) его терпения. — Я… не смогу вечно тебя отмазывать! Когда… кхм.. ты наконец… — Начинается приступ кашля. — Да тише ты, вот, выпей, — Хенвон подсовывает Чангюну свой американо и слегка стучит по спине. — Ты забываешь дышать, когда начинаешь вот так на меня орать. Успокойся, я пошутил, я помню про съемку. Я бы не забыл, ты же хороший менеджер! — парень начинает милашничать, чтобы сгладить обстановку. — С-а-а-амый лучший, Гюна-а, поэтому отдышись и не злись. Чанг… — взгляд менеджера говорит сам за себя и Хенвон делает пару осторожных шагов назад. — Ты пошутил? — голос Чангюна — затишье перед бурей. — Просто пошутил значит? — Так, мы опаздываем, будет неловко оправдываться, что мы опоздали, потому что ты пытался меня убить. — ЧЕ ХЕНВОН!!!

***

      «Как он мог вообще не измениться за столько лет?» — думается Хенвону, пока он наблюдает, как его менеджер с теплой улыбкой похлопывает по плечу волнующегося продюсера съемки и уверяет его, что все будет хорошо, что они успеют все отснять, ведь «Хенвон профессионал и бла-бла-бла».              Чангюн, кажется, с детства умеет расположить к себе любого. И это не наигранная доброта, он правда всегда старается понять других. А если понять не получается, он просто находится рядом. Одно его присутствие удивительным образом всех успокаивает. Как оказалось, именно это и нужно было Хенвону. И однажды предложить лучшему другу стать еще и менеджером — было действительно хорошим решением.              А одним из лучших дней в жизни Хенвон до сих пор считает день, когда Чангюн впервые подошел к нему за школой и попросил прикурить. Хенвон просто прятался по закоулкам от любого проявления внимания — в новой школе его было особенно много. О его красоте и молчаливости шептались даже учителя. И он ненавидел все это: свою внешность; внимание, которое благодаря ей получал; сплетни; любовные записки, подложенные тайком в тетрадь. Но больше всего Хенвон ненавидел съедающую изнутри пустоту. Ненавидел до тех пор, пока не превратил это все в свои сильные стороны, свое оружие.              Конечно, на это ему нужно было время. Но сперва нужен был кто-то, кто был бы на его стороне, кому он не побоялся бы открыться. И тут Вселенная неожиданно решила уступить:              — Ты выбрал не лучшее место, чтобы прогуливать уроки, о нем же все в школе знают, — замечает появившийся будто из-под земли парень. Он безуспешно пытается спрятаться от ветра за поднятым воротом джинсовки и забавно оглядывался по сторонам, видимо, в страхе, что его поймают с сигаретой.              — Я сижу здесь уже два часа и кроме тебя не видел ни души, можешь расслабиться, — почти безучастно мямлит Хенвон и протягивает парню зажигалку.              — Я Чангюн, кстати. Им Чангюн. И, если ты не против, я посижу тут с тобой. У меня физика, а я терпеть ее не могу.              — Только если будешь молчать. И… я Хенвон.              Из воспоминаний выдергивает громкий крик кого-то из стаффа — что-то о том, что к фотосессии все готово и можно начинать. Хенвон нехотя выходит из гримерки и плетется на площадку. Внезапный флешбэк заставляет улыбнуться: «Хотя нет, Гюн все-таки немного изменился — сейчас он бы точно не согласился молчать».       

***

      — Хен, помнишь Ю Кихена? — неожиданно и совсем не в тему разговора спрашивает Чангюн.              Сегодня вечером они договаривались просто отдохнуть и посидеть у Хенвона дома за выпивкой и сериалом. Но не поднять эту тему Чангюн не может, хоть и обещал так больше не делать. Поэтому допивает залпом оставшийся в стакане бурбон, в надежде, что это придаст ему большей смелости.              — Вот вообще без понятия, кто это, — спокойно, но будто чувствуя что-то неладное, отвечает Хенвон и тоже осушает стакан.        — А если хорошо подумать? Это фотограф, который месяц назад снимал тебя для Vogue. Ты тогда еще заметно так с ним флиртовал. — А, этот Ю Кихен, — Хенвон начинает слегка ерзать в кресле. — Да, мы виделись с ним несколько раз. Он красивый. И вел себя дерзко с самого начала, ты же знаешь, что мне такие нравятся. Но я не видел его уже какое-то время, почему ты вспомнил? — Его вчера забрали в больницу. — И? — Его вырвало прямо на съемочной площадке, — Чангюн закуривает, не выходя из комнаты, хоть и знает, что хозяин квартиры этого не терпит. — Соцветиями, хен, целыми соцветиями. Его еле спасли. — И ты намекаешь, что это из-за меня? Не хочу никого обидеть, но почему ты так уверен, что виноват я? Мы с ним просто переспали пару раз, кто знает, сколько у него таких «раз» было, помимо меня. Да и соцветия… Слишком мало времени прошло. Сам же говоришь, мы познакомились всего месяц назад. Худший вариант развития сегодняшнего вечера, который Хенвон мог представить, только что воплотился в реальность. Он знал, что напиваться с Чангюном всегда чревато. Три из пяти таких вечеров заканчиваются одинаково: они спорят, а потом не разговаривают неделями. Исключение — рабочие вопросы. К счастью, Чангюн слишком ответственный, чтобы позволить личному сказываться на работе. — Хен, тебе как никому должно быть известно, что болезнь у всех развивается по разному. И бордовые розы. Его тошнило бордовыми розами. — Откуда ты вообще это знаешь? — К сожалению, уже все в индустрии знают, чьи это цветы. Какие дураки… знают, а все равно клюют... — Количество выпитого дает о себе знать, и Чангюн становится эмоциональнее обычного. Только вот непонятно, злится он или вот-вот заплачет. — Мне позвонили знакомые, которые вчера работали на той съемке и... — Будто бы бордовые розы — какие-то редкие цветы, — перебивая бубнит себе под нос Хенвон. — Может, пора остановиться? Вопрос разрезает воздух и повисает в нем без ответа. Тишина становится тяжелее, а пространство вокруг готово заискриться. — Сколько еще людей должно умереть, чтобы ты прекратил? Ты можешь хотя бы сходить в больницу и поговорить с Кихеном? Уговори его сделать операцию. Да господи, попытайся хотя бы раз… — голос Чангюна срывается, он совсем не ожидал, что заплачет. — Мы уже обсуждали это. У всех своя голова на плечах. Я не собираюсь нянчиться с каждым, с кем сплю. И я не виноват, что нравлюсь людям, Гюн. И уже тысячу раз повторял, что ни за что на свете даже не попытаюсь уговаривать кого-то на операцию. Это… в общем, иногда лучше смерть. — Да, тебе-то лучше знать, — Чангюн поднимается, наверное, слишком резко. Комната вокруг начинает кружиться, и он почти падает, когда Хенвон успевает подхватить его под руку. — Извини, мне срочно нужно в туалет. Можешь отпустить меня, я дойду сам. Но его даже не думают отпускать. — Я слишком много выпил, хен. Поэтому, будь добр, убери руки, если не хочешь чтобы я блеванул на твой дорогущий ковер. Или, может, хочешь по-дружески подержать мне волосы?

***

Хенвону было 16 лет, когда он впервые по-настоящему влюбился. Все было для него в новинку: казалось, что мир стал ярче, а все ощущения — в десятки раз острее. Чувства были такими красивыми, пусть и безответными — это парня нисколько не заботило. Хенвону было 17, когда его любовь умерла. Ее убили — аккуратно вырезали вместе с тюльпанами, которые он хранил под кожей, как самое драгоценное. Сейчас он даже не вспомнит их цвет. После была пустота. Такая, что невозможно описать словами, как сильно не пытайся. Все, что было дорого, придавало сил и грело, исчезло вместе с тюльпанами и больше никогда не возвращалось. Родителей Хенвон не видел с тех пор, как поступил в университет, который, к слову, бросил практически сразу же. Сперва он правда пытался не винить никого. Они всего лишь хотели лучшего. Хотели видеть его здоровым, счастливым, а главное живым. Именно так говорила мама, давая согласия на операцию. Тогда родители не знали, что спасая сына, потеряют его все равно. Их предупреждали о побочных эффектах, но, конечно, не о таких. Хенвону было 24 года, когда о нем узнала почти вся страна. К 25 годам в Сеуле не осталось района, в котором не было бы билборда с его лицом, а рекламные контракты расписывались на годы вперед. Что касается внутренней пустоты, то к ней парень привык. Решил, что если и нужно любить кого-то, то только себя. А значит и свою пустоту. Хотя именно она и сделала его тем, кем он стал: в модельной индустрии имя Че Хенвона стало синонимом не только холодной красоты, но и настоящей жестокости. Сперва это шокировало, а позже все просто привыкли: новости об очередной госпитализации или даже смерти от его роз стали обыденностью. Сейчас Хенвону 27. Он получает все, что хочет: вещи (и люди) сами попадают к нему в руки без особого труда и несмотря на пугающую репутацию. Поэтому тратить силы на такие незначительные вещи, как вежливость или ответственность, Хенвон давно перестал. В конце концов, для этого у него есть Чангюн. Который (непонятно, почему) так и остался рядом с того самого дня встречи за школой. Угораздило же так привязаться.

***

— Гюн-а, давай сперва заедем в аптеку, голова раскалывается, — Хенвон вваливается на заднее сиденье знакомой серой «Хендэ» и замирает. За рулем совсем не Чангюн. На месте водителя — парень, не менее красивый, чем он сам. Ли Минхек. Сосед Чангюна, с которым у Хенвона отношения не заладились с самого знакомства. — Ты что тут забыл? — И тебе привет. Чангюн попросил заехать за тобой и, ну, на какое-то время его подменить. Поверь, не только ты не в восторге от этого. Я тоже не горю желанием тусить с тобой и делать вид, что мы друг другу нравимся. Но давай ненадолго побудем паиньками, ок? Ради Гюна, — Минхек улыбается в зеркало заднего вида и заводит машину. — Где Чангюн? Он настолько обижен на меня? — Не все вращается вокруг тебя, чувак. — Тогда в чем дело? — Он не хотел, чтобы ты знал, но, думаю, будет честнее, если я скажу. Гюни в больнице. Пришел вчера никакущий, я уложил его спать. Но лучше не становилось, поэтому утром я отвез его в больницу. Его оставят там на некоторое время, — тараторит Минхек, не отрывая взгляда от дороги. — Отвезешь меня к нему после работы? — Он не хочет тебя видеть, Хенвон. Дай ему время отдохнуть, тебя слишком много. Это вредит ему.

***

Больничный запах не дает заснуть. Не то, чтобы Чангюн ненавидел больницы, просто в последнее время он сюда зачастил. Но до этого дня приступы не мешали работе. «Кажется, дело и правда не очень, нужно бы прислушаться к врачу». Позвонил Минхек, сказал, что «эта задница (то есть Хенвон) снова везде опаздывает и его хочется придушить, но в целом они ладят и все хорошо». Очевидно, что это вранье и что Минхек переживает и злится, ведь он единственный, кого Чангюну никогда не удавалось одурачить. Чангюн дружит с Хенвоном уже почти десять лет. И все бы ничего, если бы два дня назад не стукнуло шесть лет с момента, как проснувшись он впервые увидел на подушке пару капель крови и бордовые лепестки. Но удивился Чангюн разве что тому, как незаметно это произошло — он даже не помнил, как закашлялся. Потому что давно уже ждал. И потому что думал, что будет в разы больнее. Больнее стало спустя полгода. Когда цветы стали прорастать глубже. Чангюн только поражался, как интересно устроен мир: насколько точно цветы всегда определяют человека. Бордовые розы Хенвона остаются идеально красивыми даже в луже крови. Настолько зачаровывают, что на время забываешь, что они смертельны и могут задушить в любую минуту. Но худшее — шипы. Чангюн как сейчас помнит, как первый шип прорезал кожу чуть левее шеи: было неожиданно много крови. Но обиднее всего было, когда проклятые шипы прорезали любимую тату на запястье. А спустя всего пару лет на теле и вовсе почти не осталось мест без шрамов. К физической боли привыкнуть было проще. Но что делать с изрядно потрепанной душой, Чангюн за шесть лет так и не придумал. Оставалось терпеть.              Шесть лет. Врачи удивляются, как Чангюн смог продержаться так долго. Он и сам не знает. Может, потому что буквально каждую минуту находился рядом с Хенвоном? Или потому что иногда ненавидел его так же сильно, как любил? И почему состояние начало ухудшаться именно сейчас? В любом случае, вот оно: сейчас Чангюн лежит под светом больничных ламп, пытаясь отдышаться после худшего за всю жизнь приступа. На руках осталось несколько бордовых лепестков, приклеившихся к уже запекшейся крови, глаза слезятся и болят. Хотя, что ему сейчас не болит? Даже думать ему сейчас невыносимо больно, но он должен принять решение. Врачи смогут облегчить состояние максимум на неделю.       

***

Уже три дня Хенвон вообще ничего не слышал о Чангюне. Непривычно. До этого они расставались надолго, только когда Чангюн несколько лет назад ездил на три недели к родителям в Кванджу. Но и тогда они списывались буквально каждые десять минут, потому что по-другому просто не получалось. Привычка? Минхек ничего не говорит, только ходит сам не свой, улыбаясь рабочей улыбкой, чтобы не дай бог никто не подумал, что что-то не так. А Хенвон не может найти себе места: чего-то вечно не хватает. Даже на работе им недовольны. Сейчас он то и дело проваливается глубоко в собственные мысли и не слышит вообще ничего — странное состояние, его не было, кажется, со времен старшей школы… И сейчас он заметил стоящего напротив Минхека только после резкого хлопка прямо перед лицом. — Хенвон, говорю, алло! — Блять, по голове себе хлопни! — Не моя вина, что ты отключаешься. Вот, — парень протягивает сложенный вчетверо голубой разлинеенный лист. Точь-в-точь как из ежедневника Чангюна. — Прочитай, Гюн просил тебе передать. И, Хенвон, читай сейчас. — Конечно я прочитаю сейчас! И без твоих советов! — Огрызается Хенвон, отходя в самый дальний угол студии. Разворачивать письмо почему-то страшно. «Почему просто не позвонить? Что за детский сад». Знакомый почерк занимает чуть больше половины листа. И, как обычно, куча зачеркиваний — в этом весь Чангюн. «Наверняка еще и все листы извел...» — Хенвон тут же представляет Чангюна, комкающего страницу за страницей, и улыбается. Но ненадолго.

***

— Минхек! Ли, мать твою, Минхек! Где ты ходишь?! Мне плевать, что там тебе наговорил Чангюн, но ты сейчас же отвезешь меня к нему! — Хенвон ураганом вытягивает парня за собой на улицу. — Ну, сперва ты должен отпустить мою руку, если сломаешь ее, я не смогу вести машину, — ответ звучит спокойнее, чем когда-либо. — Ты что, правда отвезешь меня? — Да, но не спрашивай, почему. Я сам не знаю, что творю. Никогда еще сеульский трафик не казался таким медленным. Стоя на очередном светофоре и обкусывая в кровь губы (подростковая привычка, от которой пришлось избавиться ради карьеры), Хенвон прокручивает в голове отрывки того, что прочитал. «… и так вышло, что я полюбил тебя больше, чем следовало, хен. И отдавал тебе слишком много. Я совсем не жалею, что так случилось. И понимаю, почему ты такой, какой есть. Понимаю, но не могу принять, сколько бы не пытался. А ты, видимо, уже не изменишься. Во всяком случае, не для меня так точно… …забавно, что любовь буквально убивает, правда? :): Ты все время повторял, что лучше умереть от любви, чем пустота. Может быть, но… Но проблема в том, что я больше не хочу любить тебя, Хен». Как он мог не замечать? Или он просто не хотел замечать? «Ты гребанный эгоист, Че Хенвон», — говорит он самому себе и неважно, услышит ли это Минхек. Сейчас вообще ничего не волнует его больше мыслей о Чангюне. «Я больше не хочу любить тебя».

***

      Чангюн сидит в дальнем конце палаты у самого окна и играет в телефон. В такие моменты Хенвону кажется, что они вернулись в школьные времена. Но как только младший поднимает на него взгляд, он понимает, что ошибается: слишком многое изменилось с тех пор.              Глаз Чангюна почти не видно за челкой, но Хенвон все равно чувствует на себе удивленный взгляд. И вдруг что-то происходит. Кажется, будто кто-то стучит изнутри грудной клетки очень острыми костяшками пальцев. Настолько неожиданно, что Хенвон непроизвольно хватается за ворот пиджака: точно в том месте, где грудь рассекает ненавистный послеоперационный шрам. Становится сперва тепло, а потом горячо и очень-очень грустно. На секунду перехватывает дыхание, а в глазах собираются слезы.              «Но проблема в том, что я больше не хочу любить тебя, Хен».              «Нет, Чангюна, проблема в том, что я просто без понятия, как мне теперь все исправить».