На другом конце

Нить на его запястье ведет в никуда. Красная, полупрозрачная и удивительно длинная — Тсукишима привык не обращать на нее внимания. Особого смысла вечно смотреть на нее он не видел, как не видел и такую уж острую необходимость дойти до ее обратного конца. Раз судьба распорядилась, это в любом случае когда-нибудь произойдет. Тсукишима придерживался этого мнения довольно долгое время. И если в детстве, после радостных рассказов брата о его собственной красной нити, он еще испытующе пытался как-то ожидать чего-то, то уже к старшей школе мысли об этом перестали его волновать. Обычно она была бледно-розовой, тонкой и легко колыхающейся от любого движения, Тсукишима даже считал, что, возможно, такими темпами она разорвется вовсе. Временами он замечал, как она краснеет и светится чуть ярче, но он не знал, с чем это было связано, потому что это могло быть чем угодно: настроением, состоянием здоровья, расстоянием или другими разными причинами. У Ямагучи, например, она вообще появлялась только в моменты его искреннего счастья, а некоторые, насколько Тсукишима знал, все еще не могли видеть ее вовсе. Честно говоря, Тсукишима скорее предпочел бы тоже ее не видеть. Он не понимал, почему всех так интересует, кто на другом конце. Родственная душа, так родственная душа, что в этом такого? Тсукишима с уверенностью мог сказать, что в этом не было ничего сказочного. Его родители были людьми, чьи родственные души так никогда и не появились, но они все еще жили в любви и уважении друг к другу. Разве это не главное? Когда он слышал громкие и восторженные рассуждения одноклассниц о том, кем же была их родственная душа, он всегда ждал, пока они дойдут до предположений о красавцах-певцах, актерах или западных принцах, и, усмехаясь, думал, что с таким же успехом это может быть, например, приговоренный к казни заключенный. Иногда он даже произносил это вслух, когда особенно раздражала их болтовня. Ямагучи потом украдкой подходил к этим раздосадованным девчонкам и просил у них прощения. Впрочем, некоторое время назад все перевернулось с ног на голову и Тсукишима был не уверен, как ему вернуться в исходное положение. Если честно, он был не уверен, что вернуться в него вообще получится. Стекло было прохладным и тонким. А еще таким прозрачным-прозрачным, что Тсукишиме казалось, он мог бы просто перевалиться через него, протянуть пальцы и не почувствовать ровном счетом ничего. Он наклонился ближе, стукнулся лбом и дужками очков — да, стекло было прохладным и тонким, с быстро появляющимися следами его дыхания, также быстро сходящими на нет, словно их и не было никогда. Мимолетные отпечатки его присутствия. — Держи. Тсукишима пытается смотреть на протянутую банку спокойно и даже как-то безразлично, но взгляд непроизвольно падает на обвязанную вокруг чужого запястья нить и вместо сухого вежливого «спасибо за заботу» он ляпает как-то даже для него слишком ехидно: — Какой заботливый. Брошенный в ответ взгляд и Тсукишима почти жалеет, что существует. Очень хотелось уйти в закат и не возвращаться больше, потому что он, честно говоря, не хотел показывать свою язвительную сторону так часто. Не то чтобы прямо не хотел, конечно. Он не был ни с кем особо груб и никогда никого по настоящему не оскорблял, но язвил часто и привыкнуть к ответному раздраженному отношению было довольно просто. Хуже бывает с не очень смышлеными, ну, например, с Кагеямой, который впадает в тихую ярость, или с Хинатой, который, кажется, даже не понимает толком его изысканной издевки. Но, может быть, это нежелание возникло потому, что он не хотел слишком уж разозлить конкретно этого человека? Нет, быть не может. Тсукишима не настолько туп для этого, он подобным в своей голове не занимается… Потому что он занимается тем, что прямо сейчас думает о том, что не против стать исчезающими пятнами на стекле. А это, блин, конечно, вообще ни капельки не тупо, да? Рядом совсем не тихонечко хихикают, что вызывает у Тсукишимы инстинктивный приступ мысленного отвращения, и говорят, весело так, почти игриво: — А то. У Куроо мокрые после душа волосы, и Тсукишима даже искренне завидует — нет, не волосам, особенно учитывая их обычное состояние, а прохладной влаге, стекающей под ворот чужой промокшей футболки и скрывающейся в ворохе махрового полотенца на плечах. Да, уже давно стояли сумерки, но, но — это лето, это закрытое окно и прилипшая к спине от пота футболка, так что — да, Тсукишима завидовал и, да, он никогда никому не признается, что рад банке холодного кофе из автомата. Спрашивать, откуда Куроо узнал — бессмысленно, у Тсукишимы уже было несколько вариантов, все из которых сводились по-крайней мере к нескольким членам его команды. Вовсе не обязательно выяснять, кто из них, предателей, первым его сдал. Спрашивать бессмысленно, но Тсукишима все же спрашивает под тихий хлопок открывшейся банки: — Ямагучи? Куроо жмурится, пытается что-то изобразить руками, ловит взглядом язвительно приподнятую бровь Тсукишимы, резко меняется в лице и наконец с победоносной и, видимо, максимально развязной улыбкой, на которую он только способен, делает движение, напоминающее затягивание сигаретой. Тсукишима почему-то отчетливо видит тот момент, когда чужие губы выдыхают несуществующий дым, а затем вновь растягиваются в улыбке. Когда Тсукишима отрывает взгляд, эти губы произносят: — Элементарно, Ватсон. — Шерлок курил трубку. Куроо, кажется, это понимает тоже, потому что прыскает от смеха и ведет плечами, потирая пальцем влажный из-за воды лоб: — Я пытался, но трубку сложно показать. Я не особо хорош в таком. Тсукишима думает, что Куроо не прав, потому что вся его жизнь должна быть похожа на те старые немые комедии, черно-белые, с дурацкой музыкой и дурацкими шутками, и он непременно должен быть в этих спектаклях мастером. И все же Куроо выглядит настолько довольным собой, что Тсукишиме становится неловко за свои прошлые мысли. Все до этого момента явно было каким-то обманом, вечерним усталым наваждением и настоящей иллюзией, потому что, как бы так сказать… ему, оказывается, еще как сильно хочется разозлить этого человека, только бы больше не видеть эту ухмылку. — В истории про Шерлока Холмса вашего скромного таланта хватило бы только на одну роль. Куроо жмурится, надувает обидчиво щеки, как мальчишка, корчит какую-то невообразимо кривую мину и качает головой из стороны в сторону — пара капель с его влажных волос оседает на тсукишиминой ключице. — Нет-нет, Тсукки, ты не можешь так поступить со мной… я гораздо лучше инспектора Лестрейда! Тсукишима смотрит в эти довольные, уверенные в себе глаза, улыбается уголком губ и добавляет, ласково так, медленно, как для дошкольника, почти на пальцах: — Я говорил о роли трупа, Куроо-сан. Куроо смеется, неожиданно и громко, хватаясь за живот и наклоняясь так, что полотенце с его плеч валится на подоконник — затем видимо вспоминает, что они вообще-то комендантский час нарушают и шуметь вот так вот — верх идиотизма, и переходит, почему-то, сразу на шепот. — Какой же ты несносный… — он улыбается, широко и развязно, и Тсукишима не понимает, что именно заставляет его отвести взгляд — открывшаяся смуглая шея, влажная от капель, или то, что Куроо сказал после, придвинувшись почти к самому его уху. — И я так чертовски этому рад. Тсукишима пристально наблюдает за мелким подрагиванием фонаря снаружи и обдумывает наилучший способ ответить — у него есть парочка вариантов, и он даже уже почти определился, какой подойдет лучше, но Куроо обрывает его: — А вообще я мог бы справиться с любой ролью. Даже миссис Хадсон получилась бы из меня просто конфеткой. У Тсукишимы от удивления даже мысли никакой в голове не осталось, но он рефлекторно фыркает и выпаливает незамедлительно вертящееся на языке, наклонив чуть-чуть голову: — Тогда я бы посмотрел на вас в роли Ирэн Адлер. Куроо приближается к его лицу, так незаметно и хитро — Тсукишима даже не дергается — улыбается чуть шире и игриво двигает бровями: — Надеюсь, ты про ту, которая приковывает Железного Дауни к кровати. Тсукишима правда хочет закатить глаза или фыркнуть еще раз да погромче, даже сам цокнуть недовольно готов, но все, что он делает, это нахально поднимает брови в ответ и, господи боже, улыбается не для того, чтобы кого-то позлить: — Как мы вообще с вами говорить можем, если вы приводите в пример этот фильм? — Только не говори, что тебе не понравилось, мне вот просто очень-очень. Даже Кенма не сильно бурчал после того, как я его затащил, а это что-то да значит! — Искренне соболезную. Куроо почти подавил смешок. Впрочем, его широкая улыбка стала казаться еще более радостной: — Знаешь, как со мной интересно фильмы смотреть? Могу с гордостью сказать, что моя компания компенсирует все недостатки режиссуры, сюжета и актерской игры. Никто еще не уходил недовольным. Он указал на себя большим пальцем и склонил голову вперед, как бы говоря «какой я замечательный», но это заставило Тсукишиму лишь насмешливо поднять бровь. Он усмехнулся: — Правда? Что же, а я могу сказать, что еще никто не смог вынести совместного просмотра со мной. Тсукишима немного покривил душой. На самом деле он мог смотреть что-нибудь по телеку с родителями или братом, но, если ему пришлось бы быть откровенным, он сам не чувствовал себя комфортно при просмотре с кем-то, даже с Ямагучи. Он любил комментировать и делать предположения по поводу развития событий сюжета, часто им приходилось перематывать, потому что его рассуждения занимали добрую половину просмотра. Его угнетала необходимость сдерживать себя, поэтому он предпочитал смотреть все в одиночестве. Хотя… в одиночестве и не интересно было что либо говорить. Куроо тихо рассмеялся, его взгляд, казалось, потеплел. Тсукишима неловко дернулся, почувствовав, как становится душно. Он беззастенчиво прильнул к холодной банке губами. Куроо подмигнул: — Неужели? Не могу в это поверить! Тсукки, нам нужно будет обязательно провести эксперимент. Возможно, моя крутая аура улучшения фильмов сработает и на твой невозможный характер. — В каком это смысле «невозможный»? Тсукишима даже забыл напомнить о том, чтобы его не называли Тсукки, когда Куроо наклонился к его уху: — Невозможно милый. Спустя минуту молчания Тсукишима, медленно, тихо и как-то даже для себя самого уверенно говорит: — Мы ведь уедем скоро, не думаю, что во время лагеря будет возможность. Куроо смотрит на него по особенному мягко, смущенно ведет подбородком и кладет свою ладонь рядом с чужой. Тсукишима чувствует влажную, теплую кожу, а еще думает, что, возможно, его нить судьбы никогда еще не была настолько близка к своей противоположной стороне. Красная, яркая и сияющая — рядом с этим человеком. — У нас будет еще много возможностей, — Куроо прикрывает глаза, игриво тыкает пальцем в чужое плечо и смеется. — Но сначала я заставлю тебя пересмотреть со мной Шерлока, я докажу, что это крутой фильм, ясно? Куроо улыбается солнечно, Тсукишима привычно закатывает глаза и впервые думает, что, возможно, все же есть что-то в этой красной нити, что заставляет сердце неистово стучать. А может и не в нити дело, а в том, кто на другом конце.