Заснеженные ямы

Я помню, что когда-то считала снег красивым. То время кажется таким далеким. Теперь я считаю, что он скорее ужасен. Не из-за всех этих дорожных пробок и всеобщего хаоса, которые он приносит — о, нет. Мне-то некуда торопиться. Снег ужасен. Не могу объяснить, чем он ужасен, но, пожалуй, могу объяснить свою к нему ненависть. Которая, как мне хочется верить, вполне понятна. Пожалуй, не так уж он и плох, когда видишь его впервые. Это я признаю. Когда ты просыпаешься раньше всех и смотришь наружу на это белое покрывало, которым и является весь мир. Или предполагается, что это должен быть весь мир. Но когда люди топчутся по нему, едут по нему, пинают, плюют, едят — он превращается в бурое месиво. Снег, как и множество вещей в этом мире, так легко портится людьми. Я думаю о переезде на Таити, или на Багамы. Куда-нибудь настолько далеко, где снега не бывает. Я думаю об этом больше, чем следовало бы. Этакий экзотический соблазн, вероятно, неосуществимый, но я ужасно охвачена им. Интересно, что будет, если я просто уеду. Без предупреждений, записок, прощаний... Я часто об этом думаю. Слишком часто. Я думаю о том, что скажут люди, когда поймут, что я уехала. Скажут, что это так типично для меня — просто бросить все свои обязанности. Я всегда была избалованным отродьем... И когда я сознаю, какого мнения обо мне все эти люди будут всегда, мне хочется уехать еще сильнее. Я никогда не реабилитируюсь в их глазах. Мне не нравится это место. Мне не нравится быть здесь. Ничего меня здесь не держит. Кроме снега. Снега, который я так ненавижу, потому что он так быстро становится грязным и ужасным. Потому что он сам позволяет себе исчезнуть. Знаю, рассуждать так — это ребячество. Но кто сказал, что я повзрослела за все эти годы? Я помню, когда снег означал свободу. Помню, когда снег ассоциировался с привольем, чудесами, восторгом... Снег утратил свое значение, но до сих пор, несмотря ни на что, именно снег удерживает меня здесь. Неужели я помешалась на снеге? Пожалуй, можно сказать и так. Но если я воображаю, что вы так думаете, это вовсе не означает, что так оно и есть. Я помню Арнольда. Я помню его, стоящим в снегу. Помню, как белые хлопья опускались ему на нос, на его волосы, и я думаю об утраченной невинности, загубленных мечтах и забытых уроках детства. И я понимаю, что так и не повзрослела. Видите, я осознала это благодаря снегу. Я осознала это, и это привело к другим выводам. Я бы хотела всегда помнить Арнольда невинным. Как кого-то добродетельного, правильного и красивого. Кого-то более прекрасного, чем я. Кем я никогда не смогу стать. Но Арнольд стал такой же жертвой, как и снег. Наивные и невинные не преуспевают в этом материалистичном мире. Я помню снег. Помню, что школу закрывали рано. Помню предвкушение, нетерпеливые взгляды на лицах каждого в этот освободившийся день. Я помню дорогу домой. Помню, что была осторожна, потому что снег падал на ямы, и было неясно, где они. И меня заносило. И то, что никогда не должно было случиться — случалось. И то, чего не предполагалось видеть — я видела. И не думаю, что я когда-нибудь узнала бы правду, если бы не поскользнулась и не попала в этот снежный занос. Я хочу помнить Арнольда мальчиком, пытающимся спасти мир. А не человеком, который не может спасти даже сам себя. Когда я была совсем маленькой, кто-то (я даже не помню, кто, но, скорее всего, это был Боб) на мой вопрос, что такое дождь, ответил, что это Бог плачет. Я тут же спросила, почему Бог плачет, на что Боб ответил — вероятно, из-за того, что я что-то натворила. Будучи четырехлеткой я приняла эту шутку за чистую монету. И я помню, как каждый раз, когда шел дождь, я думала и гадала, что же такого я сделала, чтобы Бог наказывал за это весь мир? Я не собиралась брать то печенье, Арнодьд заслужил струю молочного коктейля себе в лицо, а Гарольд... что ж, просто осуществил это по отношению к нему. Но потом пошел снег. Будучи ребенком, ты расцениваешь его как дар свыше. Он благословляет тебя закрытием школ, катанием на санках, битвами снежков и маршмэллоу, что заполняют кружки с горячим шоколадом. Но я, будучи ребенком, недоумевала, что же я такого сделала, чтобы Бог послал снег. Было это что-то хорошее? Или что-то плохое? Он был счастлив или злился?.. Но спустя какое-то время меня перестало волновать, соотносится ли моя нравственная правильность с выпадающими осадками. Мне не нравится мысль, что кто-то — пусть даже Мироздание — пытается судить меня, мои действия или поведение. Сейчас я знаю, что мое детство бесценно. Было ли оно мучительным? Теперь я не смотрю на него с такой точки зрения. Я как бы пере-проживаю день за днем, с сожалением тоскуя по Арнольду. Когда самым важным было увидеть его, находить предлоги побыть рядом с ним, планировать затеи... Я помню битвы в снежки. Я помню сапоги Нэнси Спамони. Помню катание на лыжах. И я помню, как мне было одиннадцать, а Арнольд поцеловал меня под омелой. Наша невинность. Боже, как я по ней скучаю. Наверное, мы все предпочитаем помнить наших друзей детства невинными. С торчащими хвостиками, отколотыми зубами, высокими голосами и каплями быстро тающих шоколадных батончиков, стекающими по подбородкам. Ты не хочешь знать, кто с кем трахается. Ты не хочешь знать, кто в оказался рехабе из-за алкоголизма. Ты не хочешь знать ничего из этого. Я хочу помнить своих друзей из 118-й детьми. Быть может, надоедливыми. Но веселыми и беззаботными. А не полные руины, в которые обратил нас мир. Я преувеличиваю? Возможно. Но вам следует знать, что я всегда была драматичной натурой. И я слышу, как вы спрашиваете меня, как я могу винить всех остальных в наших собственных ошибках? Как я смею снимать с себя ответственность за то, что сделала я сама? Потому что я не ответственна за это. У меня ушли годы на то, чтобы это понять. Хотя, это ведь я познакомила его с этим. Я слышу, как вы на заднем плане выкрикиваете: «Как ты посмела так поступить с Арнольдом!». Простите, ваши крики влетают в глухие уши. Я не думала, что из-за этого что-то приключится. И, должна признать, что, несмотря на свой страх, что Арнольд утратит свои чистоту и простодушие, мысль о том, что он будет жить немного диковато, заводила меня. Но все стремительно пошло под откос. И у людей есть склонность соответствовать сложившимся о них стереотипах. Или же они столь сильно стремятся доказать обратное, что причиняют себе боль. Я обнаружила, что старшая школа выявляет все худшее в людях. А те, кто утверждают, что годы в старших классах — лучшие в жизни, влачат действительно жалкое существование. Удары, конкуренция, жестокость, дерзость... Мне не хочется помнить определенные вещи, но я помню. Я помню хождение по вечеринкам. Помню шлюшность Надин в ее мало что прикрывающем платье. Помню Шину и ее сад в горшках. Помню Гарольда и его алкоголизм. Помню пластические операции Ронды. Я помню, как стояла в комнате, наблюдая за теми людьми, с которыми я проводила летние деньки за сидением на бордюрах или играми в бейсбол. И я ненавидела наблюдать, как Яху-содовую заменили шоты текилы. Я ненавидела наблюдать, как эти беззаботные летние дни заменило пребывание в душных подвалах, с целью словить кайф. Черт, я такая лицемерная. Хотя, держу пари, все думают, что я была самой худшей. Наверное, потому что я всегда уделывала всех в бир-понге. И не испытывала угрызений совести из-за беспорядочных связей. Однако, у меня никогда не было зависимостей. Ни от сигарет, ни от марихуаны, ни от алкоголя, ни от секса, и, что самое главное — от метамфетамина. Вы мне не верите? Отлично, мне плевать. Я экспериментировала. Не очень-то это было умно. Но меня давным-давно перестало заботить, что обо мне думают. Итак, старшая школа дала трещины. И мне пришлось наблюдать за потерей невинности школьных друзей, когда они стали жертвами пороков этого пустого материалистичного мира. А потом, мне пришлось видеть, как все остальные из них повзрослели. И вот, Джеральд начал карьеру где-то на радио, прежде чем податься в политику. Фиби нейрохирург. Стинки был нищим фермером, пока не наткнулся на залежи нефти. Сид уехал в Вегас, и о нем ничего не слышно. Лайла в прошлом году стала Мисс штата Вашингтон. Гарольд женился, и у него уже четверо детей. Шина работает на Гринпис. Ронда разводилась пять раз и с гордостью перечисляла все самые грязные подробности на всевозможных ток-шоу, куда ей удалось попасть. Брейни переехал в Новый Орлеан и женился на южной красавице по имени Глория, а Кёрли стал финансовым магнатом, хотя чуть не разорился, когда попробовал организовать движение анархистов. А я? Я все еще здесь. Все уехали, и я наблюдала за их отъездом. Иногда они возвращались с визитом, и я сталкивалась с ними в супермаркете. Но иногда — это почти никогда. Я помню Надин, глядящую на нас, а может — сквозь нас, во время своего признания. Лесбиянка, которая так долго пыталась проявить интерес к парням... Я помню, как открыла приглашение на свадьбу Гарольда. Помню Кёрли, рассказывающего мне о каких-то своих идеях по внедрению дерьмовых цифровых технологий. Я помню, что все оказались способны преодолеть свои пороки из старших классов и колледжа. И, возможно, дают себе волю лишь от случая к случаю. Кроме Арнольда и меня. Какой порок я так и не смогла преодолеть? Я так и не забыла Арнольда. А порок Арнольда? Что ж, он потерялся. И я помню, как Фиби твердила мне двигаться дальше. Что я не могу держать свои мечты взаперти в невежественном Хиллвуде. Что я не могу оставаться здесь, потому что я не несу ответственности за Арнольда. Она сказала мне, что Арнольд возненавидит наблюдать, как я отказываюсь от своей жизни, лишь бы заботиться о нем. Видеть, как последние крупицы его разума ускользают сквозь половицы Сансет Армз. Но мне уже было это известно. Да, Арнольд возненавидит меня за то, что я так поступила. Мне не нравится Хиллвуд, мне не нравится жить здесь, но я здесь счастлива. Фиби сказала, что это бессмыслица. Я противоречила сама себе. Я взглянула на нее — успешную, изысканную особу передо мной. И недоумевала, что же это — любящая ненависть или ненавидящая любовь? Я хотела быть рядом с Арнольдом. Это единственное место, где мне когда-либо хотелось находиться. А Фиби удивлялась, почему я до сих пор люблю его, цепляюсь за него, боготворю его, если он превратился лишь в оболочку человека? И Фиби посмотрела на меня и спросила, неужели я не должна была уже забыть его? Она сказала отпустить мое детское обожание, повзрослеть наконец. Она не понимала, что я так и не повзрослела. Я дитя, которое оплачивает счета, дает ему лекарства. Я дитя, которое занимается стиркой, моет посуду, пылесосит и не жалуется. Я до сих пор ребенок. Есть моменты, которые воспроизводятся в мозгу раз за разом. И вы можете думать, что, пока я стояла в той яме, у меня должен был быть шанс повзрослеть, увидеть жестокую реальность жизни и наконец обрести зрелость. Но с этим хлестающим меня в спину ветром, глядя на то, как Арнольд подсел на метамфетамин, я никогда не чувствовала себя более юной. И я всегда думала, что разум — это то, за что ты всегда можешь уцепиться. А единственные, кто позволяет ему выскользнуть из неуклюжих пальцев — глупые людишки. Но ты не можешь удержать рассудок. Он вырывается из твоей хватки — резко, болезненно... Когда ты наблюдаешь за тем, как что-то невероятно портится прямо перед твоим взором. Есть вещи, за которые ты не можешь удержаться. Которые ты не можешь спасти. Как свежевыпавший снег, обреченный быть растоптанным. Оптимизм имеет свойство топить, тянуть ко дну. И снова, я все еще здесь. И, блин, это что-то, да значит. Я думаю о многом. Я думаю о чем-то конкретном гораздо больше, чем должна. Не могу вам это объяснить. Но позвольте сказать: снег — вот то, что удерживает меня здесь; а не какое-то чувство вины, не потому что я чувствую себя обязанной, или ответственной... Снег напоминает мне его. Это одно из болезненных, циклических воспоминаний, что повторяются в твоем разуме. Я здесь. Я думаю об отъезде гораздо больше, чем должна. Кажется, я об этом уже говорила? Я думаю об отъезде, но знаю, что не уеду никогда. Я вижу снег снаружи этого маленького дома. Вижу, как он растет, становясь выше и сильнее. И есть ямы, сокрытые снегом. Едешь ли ты слишком быстро, или слишком медленно, идешь или прогуливаешься... эта маленькая яма поглощает тебя, заставляя увидеть момент таким, какой он есть. Заставляя тебя видеть то, чего ты не хочешь видеть. Ты хочешь сделать вид, что этого не существует. Потому что ты вынужден находиться в этом мире... видеть вещи такими, какие они есть... видеть то, во что они превращаются. Если бы я не упала в ту яму, наверное, я была бы где-нибудь в Нью-Йорке, хоть я и не очень люблю большие города. Или в штате Колумбия. Или в Лос-Анджелесе. Где-то в большом и далеком месте. Но я упала в эту яму. И не жалею об этом. И я хочу всегда помнить Арнольда тем, кто он есть, не тем, каким он стал. Хочу помнить снежные хлопья в его волосах. Помнить невинность черт его лица, его мягкий голос и искреннюю улыбку. Я сижу и наблюдаю, как скапливается снег. Все еще рано, и пока что никто не встал. Никто не знает, что идет снег. И мне хочется думать, что я единственная, кому известно, что мы накрыты белым одеялом. Арнольд спит, слегка похрапывая. И я улыбаюсь сама себе, думая, что после всех этих лет, после созерцания того, как наше детство кануло в бездне, веря, что наши невинность и красота утекли давным-давно... что вопреки всему, что случилось... Глубоко внутри Арнольд до сих пор есть и всегда будет наивным маленьким мальчиком, который пытается спасти мир. Он мирно спит, не зная о моей бессоннице, о скапливающемся снеге. И он лежит здесь, напоминая мне о том, что такое красота; возможно, это и есть непорочность — что-то, к чему никто не может прикоснуться. Мягкие, неиспорченные моменты, как этот. И на короткий миг мне думается — как я вообще могла помышлять о том, чтобы покинуть снег? Потому что в глубине души я рада, что так и не повзрослела.