Если долго смотреть на пламя

Когда близкие умирали, Ифрит зажигал огонек над их телами. Сидел всю ночь — только тьма, скорбь и пламя, а на утро уходил, не оборачиваясь. Когда умирает Роберт, Ифрит сжигает все вокруг дотла. Ветер, пепел, грязное небо — а больше и нет ничего; дома прогорели до самого остова, чернота покрыла землю жирным слоем. На сердце у Ифрита — ни песни, ни звука. Глухая тишина шагает из угла в угол в идеально круглой комнате, цвета выгорают до ослепительной белизны, дыхание замирает в горле каждый раз, когда Ифрит не напоминает себе — нужно дышать. Нужно жить дальше. Он знает — как, даже знает — зачем; сила горит в Ифрите, ярится и пляшет — донельзя яркая и необузданная. Нужно собрать ее в тугой мерцающий клубок, засунуть под ребра и продолжать быть. Хорошим человеком, верным другом, героем, которым снова нет конца. Но едва на пустыню опускается ночь, Ифрит разжигает пламя. Трава под ногами вспыхивает первой, вслед за ней — чахлые ветки саксаула. Спустя несколько минут кажется, что пылает песок. Звёзды — блеклые точки на фоне извечной черноты — падают за горизонт, пока солнце не гасит каждую из них, а затем и злобу в Ифрите. Кроме нее, кажется, у Ифрита ничего не осталось. Погасший костер, застывшая лава, огонек свечи на сквозняке — не более. Обессилев, Ифрит засыпает на горячем песке. Солнце едва ли может причинить ему вред, а скорпионы и змеи давно вымерли. Мужчина лежит, подставив лицо под облака, самолеты и ветер, пока под веками не становится красно, а в голове — гулко от шороха песчинок. Роберт приходит во сне не часто. Его улыбка — как до Апокалипсиса, до обретения силы — мягкая и горькая, словно полынь. Волосы выжжены солнцем, футболка с дурацким принтом, загрубевшие ладони. Роберт чинит моторную лодку, вдали плещется океан, а вблизи — крики чаек, треск музыки, звон голосов. Ифрит видит и себя — смуглого и спокойного. Вот он открывает пиво — немного пролилось, протягивает Роберту и говорит что-то — оба смеются. Вот хлопает друга по плечу, оборачивается на чей-то окрик и просыпается, каждый раз. Верит, что это мир зовёт, проклятая жизнь, которая у него есть, а у Роберта — иссякла. Ведь если не было бы окрика — спал бы вечность и ещё немного, занимался простыми вещами и щурил глаза — обычные, карие — от солнечных бликов на теплой воде. Неуловимая красота, невыносимая боль… Ифрит уходит домой через горящую золотом и багрянцем пустыню. Там, где падали его слезы — выжженный песок. Он оставляет каждый сон, каждую минуту — звенящему безмолвию. Зажигает крошечный огонек — пусть освещает дорогу тем, кто придет скорбеть после него. 03.02.21