BTS-реакции: Точка кипения

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ⚠: ОБИЛИЕ МУЗЫКАЛЬНЫХ ТЕРМИНОВ

Akmigone — Licht und Schatten (piano cover)

* трек к прослушиванию обязателен, т.к. является одним из действующих персонажей* Тяжело опускаешься на стул, обитый натуральной кожей и достаёшь из Намджуновой пачки последнюю сигарету. Тесно. В груди тесно, хотя там больше и нет ничего — одна пустота. Чиркаешь именной зажигалкой, поджигая терпкий табак — в жизни не курила, ибо не хотелось да и здоровье категорически не позволяло, но сейчас уже наплевать — все равно все скоро закончится. Облокачиваешься на белые клавиши чёрного как вороное крыло рояля и глубоко затягиваешься, игнорируя боль в лёгких. Как же ты смертельно устала: после того, что совершила, единственное, чего хочется — заснуть и не проснуться, ибо уже не в состоянии выдержать груз, который своим многотонным весом лёг на хрупкие плечи и тонкую психику. Но есть ещё одно незаконченное дело, и обязана его завершить: попытаться искупить свою вину перед людьми, о которых забыла, будучи погруженной полностью в себя и Намджуна. Не обращая внимания на пепел, падающий с тлеющей сигареты прямо на подол платья, ставишь с одного края планшет, заходишь на свой аккаунт в инстаграме, включаешь прямую трансляцию и говоришь: — Добрый вечер, мои дорогие. Как дела у вас? Надеюсь, что хорошо, ибо у меня как-то не очень. Сегодня знаменательный день, потому что вы услышите последнюю импровизацию, посвящённую моей первой, единственной и последней любви. В конце голос все-таки дрогнул. Докуриваешь в молчании до фильтра раковую палочку, про себя усмехаясь. Мама, увидев эту картину, стала бы причитать и отчитывать, что губишь свое и так слабое здоровье; менеджер бы разозлился, вопя, какой пример ты подаёшь детям, какой образ транслируешь; а Нам… А что Нам? Он, скорее всего, и не заметил бы. А обратил внимание лишь в том случае, если из-за этого как-то изменились бы твои гонорары. Хоть и нет сил сейчас ничего делать, хоть ненавидишь этот рояль, подаренный мужем, настолько, насколько когда-то любила, хоть в голове, как и в сердце, абсолютная, выжженная до раскаленных камней пустыня, все равно обязана рассказать историю своей любви — довольно хранить эту тайну, трепетно оберегать от чужих глаз. Всё равно не помогло. Выкидываешь окурок на пол, концентрируешься на кончиках окровавленных пальцев, как всегда делала перед выступлениями, взмахиваешь руками и начинаешь свое повествование через мелодию, идущую из осколков разбитого вдребезги сердца, оставляя на белоснежных клавишах кровавые смазанные отпечатки. Начинаешь с затакта, тихо и легко, постепенно разгоняясь, переходя с «пиано» на «форте», с восьмых на тридцать вторые, а затем и на шестьдесят четвертые, твердо и уверенно, будто всю жизнь играла эту мелодию, рождающуюся из-под рук; единственное в этом мире, что никогда не подведет и не предаст — это пальцы… С раннего детства, едва научившись ходить, тянулась к старому пианино, доставшемуся вам еще от материной бабушки. Родители думали, что каприз маленького ребенка, поднимали на стульчик, умилялись, пока нажимала на клавиши с радостной улыбкой; поняли, что не просто баловство, когда в пять лет сыграла свою первую, пусть и простенькую, но мелодию. А за ней еще одну, и еще, посложнее, покрасивее. В шесть лет у тебя уже был учитель по фортепиано, который через три года ушел, сказав, что научил всему, чему мог, потому мать с отцом, не пожалев денег, пригласили преподавателя из консерватории, который мгновенно оценив твой самородный талант, занялся его огранкой, чтобы превратить в ярко блистающий бриллиант. Все называли тебя вторым Моцартом, восхищались импровизациями, которые создавала на ходу, на любую тему, которую предлагали праздные люди. Инструмент стал целым миром, и другом, и возлюбленным, и родным — даже больная садилась играть, размазывая по клавишам сопли, а болела ты часто, ибо росла крайне слабой — ощущение такое, что ветер подует — и переломит полупрозрачное тело пополам. Особенно страдали легкие — кашель стал твоим вечным спутником вместе с музыкой, которую, однако, не оставляла ни на секунду. Неудивительно, что в двенадцать лет выиграла конкурс пианистов в стране, а через пару лет уже ездила по Европе с уникальной программой, но в первенстве на соревновании, однако, проиграла — уступила двадцатиоднолетней японке в экспрессивности, хотя обошла в технике всех. Не мудрено — кроме фортепиано в своей жизни мало что видела, а потому и эмоций брать было неоткуда. Когда стукнуло шестнадцать, приехала в Южную Корею на международный конкурс молодых пианистов и в своей категории заняла, конечно же, бесспорное первое место. И, благосклонно принимая заезженные комплименты, впервые увидела Его… Импозантный человек где-то под тридцать в бежевом костюме и шляпе в тон подошел, поклонился изящно, представился Ким Намджуном и сказал вроде обычные слова, но что-то в нем было такое, что зацепило. А потому, пусть и смущаясь, теряясь и заикаясь, но все же позволила ему проводить до номера, диктуя на прощание номер телефона, не очень понимая, что ему от тебя надо, но все равно приятно краснея от комплиментов, которыми одаривал словно бы невзначай, но попадая в самое сердце… С «форте» переходишь на «фортиссимо», добавляя в музыку форшлаги, морденты, глиссандо, отожествляя их со скачущими тогда по синусоиде эмоциями; умышленно то ускоряясь, то сбиваясь с ритма, вспоминая, как аритмично билось сердце после того, как в жизнь ворвался словно тайфун Нам. Разве много слов нужно сказать взрослому, красивому, искушенному женщинами мужчине маленькой, не знающей жизни девочке, чтобы она влюбилась без памяти? Соглашалась вопреки родителям на все предложения дать концерты в Корее, лишь бы еще на денек задержаться и увидеть Намджуна; целовались как безумные под дождем — и плевать, что он почти в два раза старше; дрожала от слов нежности и клятв в вечной любви, которым верила наслово — не мог Ким врать так убедительно, не мог сымитировать стук взволнованного сердца, не способен был контролировать зрачки при взгляде на тебя. Это невозможно, считала, нереально, бессмысленно… Слегка замедляешься в темпе и громкости, вспоминая о самом важном в жизни решении, принятом, как теперь понимаешь, под воздействием предавшего тебя тела и химии, которая в нем происходила. Через полгода, поняв, что не выдерживаешь разлуки, заявила матери с отцом, что переезжаешь к Наму в Корею и уже там будешь продолжать развиваться как исполнитель. Родители взывали к рассудку и совести, умоляя одуматься — ведь была несовершеннолетней, едешь неизвестно к кому да еще и со слабым здоровьем, куда там Корея, где экология давно напрочь убита. Не послушала их, естественно — ведь взрослые ничего не смыслят в настоящей любви, а вот Ким совсем не такой, он-то уж точно сделает тебя счастливой. Намджун уговорил почти сразу по приезду отправиться на международный конкурс импровизаторов в Японию, который, если честно, смутно помнишь, ибо во время игры смотрела не на клавиши, а на него в партере, улыбаясь, как дурочка. Безоговорочно заняла первое место, став «Королевой Импровизации» — зал аплодировал стоя. С этого момента началось восхождение к звездам: Нам быстро организовал бизнес, сделав главным в нем действующим лицом — ток-шоу, конкурсы, концерты, туры, диски, журналы — периодически не было времени даже нормально поспать. Была у всех на слуху, на виду, в головах — и тебе действительно не было равных ни в чем, потому что эмоции, которых раньше так не хватало в игре, теперь били ключом через край — ведь впервые в своей жизни так крышесносно влюбилась. Как только стукнуло восемнадцать, сразу же поженились — была на седьмом небе от счастья и в тот день поняла — не нужны никакие лавры, подарки, признание, а хочется простого женского счастья — встречать любимого после работы в домашнем халате с пирогом на столе, в выходные вместе уезжать за город отдыхать, ходить по выставкам, нянчить общих детей, так похожих на обоих одновременно и осознавать, что в мире никому нет до вас дела — есть лишь ты и он, и вы принадлежите только друг другу, деля разум и чувства напополам, как сообщающиеся сосуды. Однако мужчина считал, что сначала должна полностью реализоваться в своем таланте, а погрязнуть в быту успеете всегда — и опять составлял бешеное расписание гастролей, записей тв-шоу и новых альбомов, встреч с фанатами. В какой-то момент поняла, что от напряженного графика и обильной загрязненности воздуха без того слабое здоровье значительно ухудшилось, кашлять стала сильнее и тяжелее, тело сотрясали сменяющие одна другую болезни. Но ради Намджуна не ложилась в больницу, позволяла докторам что-то вкачивать тебе, чтобы потом взбодриться, подняться и идти на сцену играть. На двадцатилетие, когда уже переехали в роскошный пентхаус в центре Сеула, муж подарил черный, изысканный рояль, подобных которому в мире существовало лишь несколько штук; была счастлива до невообразимого, обнимая попеременно то одного, то другого, говоря, что теперь у тебя есть две самые дорогие и незаменимые вещи на свете, ради которых стоит жить и творить. А затем вы занялись на инструменте самым страстным сексом на твоей памяти… Вся волшебная сказка, наспех сшитая из разноцветных, дряхлых лоскутков, казавшаяся через розовые стеклышки слитой из чистого золота, разорвалась, разбилась в одночасье вместе с очками стеклами внутрь. Бьешь в иссуплении по контроктаве — хочется плакать, но слез уже нет. Он не оставил тебе даже этого… Возвращалась с тура, на который муж в очередной раз не поехал, сославшись на занятость в вашей компании, и решила устроить ему сюрприз — гастроли завершились на сутки пораньше, и никому не сказала, что возвращаешься не в срок. Осторожно на цыпочках зашла в дом, пробираясь к спальне, ибо знала — Ким либо уже спит, либо готовится. Но внезапно услышала из комнаты женский и мужской голоса, один из которых узнаешь из тысячи. — Моняяяя, сколько мы будем уже скрываться? Ты обещал, что этот дом скоро станет моим! — Конечно станет, любимая, но потерпи еще немного — скоро Т/И уже сляжет, я работаю над этим, но до этого надо выкачать из нее максимальное количество денег. — Да ты уже шесть лет качаешь, мне кажется, с этими бабками можно полмира купить. — Денег много не бывает, зато представь, какую шикарную виллу мы скоро купим на Бали, как ты всегда и мечтала. Здоровье у этой тщедушной совсем уже ни к черту, а с учетом препаратов, которые я ей подмешиваю в утренний кофе, очень скоро онa либо умрет, либо заработает инвалидность, и всеееее, мое золотце, все мои старания, а твои многолетние ожидания с лихвой окупятся. Стояла за дверью, перестав даже дышать, слушая страшный диалог, открыв в немом крике рот и роняя реки слез по щекам; сползла по стенке, пока они занимались страстным сексом, не в силах уползти, но все же слышать пошлые шлепки мокрых тел друг об друга оказалось ужаснее — и выбежала на улицу, почти скатившись по сотне ступенек, упав где-то неподалеку в кусты и прорыдав полночи навзрыд, как раненый в самое сердце медведь, но почему-то до сих пор живой и все еще чувствующий. Муж был прав — здоровье ни к черту, а ночное переохлаждение и вовсе вызвало приступообразные сильные кашли, после которых на ладони оставалась алая кровь. Утром он со своей любовницей ушел на работу, а ты, затащив свое опустошенное грязное тело в пентхаус, села на кухне за стол и пыталась собрать мысли в кучу, но как назло, ничего не выходило. Встала, прошлась к супружескому ложу — перестелено, будто и не было на этой постели измены. Зашла в гостиную, подошла к роялю, долго на него смотрела — и в отчаянии стала колотить по нему кулаками. Как же ты ненавидела всех и вся в этот момент — если бы не твой талант, никогда бы не встретила Нама и не стала жертвой грандиозной циничной аферы; если бы была умнее и здоровее, то догадалась, что что-то не так — разве любящие мужья подобным образом обращаются со своими женами? Разве та жизнь, которую он создал вокруг тебя — норма? Все было ясно и очевидно, лежало на самой поверхности — да только вот видеть ни черта не хотела. За все в жизни надо платить — и за грехи, и за добродетель, и за то, что ты не просил, но обладаешь этим по факту. Насколько судьба одарила огромным талантом, настолько и неподъемную цену она запросила. И этот агатовый печальный рояль — как символ «вечной и чистой» любви, превратившейся в пыль. В ярости побежала к кладовке за топором, который зачем-то сто лет назад притащил Ким и уже занесла над инструментом, как в миллиметре от крышки остановилась. Нет. Не фортепьяно здесь виновато, вовсе не оно… Когда приняла решение, на душе стало немного полегче, а в голове прояснилось — пошла в джакузи, помылась, переоделась, накрасилась, уложила длинные волосы и села за рояль, утянув из комода Намджуновские сигареты. Пришел напряженный, с порога стал звать — видимо, узнал, что еще вчера приехала, ему не сообщив. Встаешь из-за инструмента, обхватываешь рукоятку топора и приближаешься к косяку — и, как только муж входит в дверь, череп рассекает прилетевший прямо в центр топор. Может, тело твое и слабое, но руки всегда были сильными — иначе как извлекать трогающие души людей звуки? Молча, без единой эмоции и слезинки, разрубаешь грудную клетку Кима в поисках сердца — однако, покопавшись в кровавом месиве из костей и внутренних органов, так и не обнаружила, что искала. Видимо, у этого чудовища, с которым прожила бок о бок шесть лет, его все-таки не было. Затем, вздохнув, превратила в кашу его поганый член и вырвала голыми руками лживый язык. Обтерла лицо салфеткой от крови, села опять за рояль и поняла — надо сыграть в последний раз. И знаешь точно — это будет твоя лучшая импровизация в жизни, ибо любая истинная красота всегда создана на буйных растениях горя, проросших на костях убитого счастья. Заканчиваешь свое печальное музыкальное повествование на «пиано», смешанном с «ритенуто» и валишься на клавиши в бесконечной усталости и в то же время легкой свободе — вот теперь точно все. Теперь ничего не держит на безжалостной, жестокой земле. Встаешь, совершенно забыв о трансляции, и идешь к панорамному окну, рывком открывая и, даже не тормозя, шагаешь в пустоту. Летишь вниз без страха, широко раскинув руки и думаешь о том, что надо было почаще говорить родителям, как ты их любишь.