Незнакомцы

Тихий гул голосов. Десятки, сотни куда-то спешащих прохожих — кто-то стремится поскорее попасть домой, к теплому камину и ласковым обьятиям любимого человека, кто-то грезит о горячем ужине, чьи-то мысли заняты работой. Кто-то раскланивается с незнакомцами, кто-то просит прощения и унижается перед более богато одетыми людьми, кто-то просто идет, без цели и мыслей, всем своим существом желая уйти как можно дальше отсюда — туда, где всегда ярко светит ласковое солнце, где улыбки не пропитаны насквозь гнилой фальшью, где статус не значит ничего и где можно даже сьесть десерт перед обедом, как в детстве, когда мы выпрашивали у кухарки Любы, дородной женщины с добрыми глазами и сердобольным характером, мороженое за несколько минут до обеда. О, детство!.. Восхитительная пора, когда трава мягче, когда небо голубее и ветер свежее, когда нежнее рук матери невозможно ничего найти в целом свете, а голос отца вселяет в грудь щемящую, горячую и присущую лишь детям любовь!.. Ты даже сейчас, как наяву, слышишь голос отца — жесткий, но мягкий, суровый, но ласковый. Крики соседей, у которых ты украл яблоки — у тебя дома их полно, таких сочных и спелых, при одном лишь укусе которых можно услышать глухой звук, из которых на лицо брызжет прохладный сладковатый сок, который ты потом стираешь только что выстиранной белоснежной рубашечкой... но ты мал, тебя захлестывает охотничий азарт: ты воображаешь себя поджарым загорелым индейцем на разведке, а яблоки — твои ягоды, которые ты, как герой, должен добыть, дабы прокормить свое племя. И вкуснее этих яблок, зеленых, маленьких, кислых — таких, что скулы сводит, а зубы потом скрипят — нет ничего, и ради этого сиюминутного наслаждения ты готов даже потерпеть потом порку от отца. В детстве все мерещится таким легким, таким волшебным и чарующим. Во тьме ты видишь страшных монстров и молишься отчаянно Богу, молишься о защите и спасении твоей души и душ дорогих детскому сердцу... а потом комната купается в свете трепещущей свечи в руках матушки, и ты задыхаешься от ощущения сжигающей изнутри не хуже этой самой свечи любви и топящей сознание благодарности, целуя тонкие пальцы своего мира, своей вселенной и жизни, теряясь в этом шквале эмоций и позабыв уже об ужасах темноты, столь животрепещущей детское воображение. А потом приходит юность, и ты теряешь родной дом. Тебя, как и всех твоих ровесников, отправляют на учебу. Ты все еще отчаянно цепляешься за отцовское кресло, не желая покидать дом — но где-то глубоко в душе ты уже все знаешь, все понимаешь. Ты уже смирился, детство кончилось — и уже через месяц ты и не вспомнишь о любимой фарфоровой игрушке, о томно вздыхающей и волнующейся матери, о не спящем ночами отце, таком холодном и сухом с виду и о тайком припрятавшей твой детский рисунок под подушкой кухарке Любе. Ты ведь уже взрослый. Тебе не положено скучать по ним, тебя засмеют ровесники, едва лишь узнав о чаяниях и мечтах. Время идет, и ты не в силах остановить его бег. Вот ты хоронишь отца, вот долгим грохотом и звоном отдается звук захлопнувшейся крышки гроба матушки. Ты еще не понял. Ты еще не веришь. Ты еще не осознаешь, что такое смерть. В одно мгновение ты лишаешься всего, и это осознание приходит лишь спустя неделю, когда ты читаешь очередной трактат. Истерика... она накатывает незаметно. Это пройдет, ты знаешь. А в груди так пусто-пусто, так холодно, словно ты потерял не других людей, а себя самого. Ты не можешь выбраться из этой тьмы, ты тонешь в ней, и в темноте пустым глазам вновь мерещатся призраки давно ушедших дней, и трепет свечи, и тепло чужой руки, и голоса в некогда живом доме. Но ты не заплачешь. Ни за что. А с утра выглянешь в окно и увидишь этот сплошной поток людей, снующих, шумящих, живущих — не знающих о том, что этой ночью умер и вновь родился, словно бессмертная огненная птица, человек. И ты будешь видеть эту картину все следующие годы, лишь будет меняться одежда, стиль... но эти узкие улочки с десятками лужиц останутся в твоей душе навсегда, как и ненавистная уже жалость, и твой боящийся всего на свете ребенок. А люди все также будут бежать. "Словно крошечные муравьи-трудяги в их грязном муравейнике," — усмехаешься своим мыслям, облокотившись о холодную стену позади, все еще пахнущую дешевым кирпичом, купленным у первых же попавшихся проныр-торговцев и жидковатой штукатуркой, что будет сохнуть еще долго, наполняя своим запахом улицы и увлажняя кирпич с обеих сторон. Ничего особенного, лишь очередной построенный в спешке дом, который без шума и грохота канет в Лету уже через несколько десятков лет — тихо, будто его и не было, и на его месте поставят новый. Такой же наскоро построенный, пахнущий бедностью и жадностью. И так будет и через год, и через два, и через десять... — Это завораживает, не так ли? Мужчина. Белоснежные усы, открытый взгляд, дорогая одежда. Очередной дворянин, привыкший получать все и сразу, знающий, чего хочет. Таких много, сотни. Или тысячи. Но в этом есть что-то новое. Необычное. Может быть, дело в странном огне в светлых глазах, или в чересчур неестественной улыбке. Может, это лишь мираж, — но уверенность в уникальности этого человека все крепнет с каждым сказанным им словом. Вы даже не знаете имен друг друга, но вот уже через некоторое время общаетесь прямо посреди нелюбимой улицы, словно старые приятели, улыбаетесь и ощущаете, будто знакомы с детства. Ты видишь, что он другой. Видишь этот странный мрак в чужих глазах, хочешь спросить — но молчишь. Боишься. Не хочешь заканчивать разговор. Но солнце заходит, как всегда неотвратимо и непривычно быстро; он собирается уходить, и тебе больше нечего терять. Ты улыбаешься, как улыбался сотням до него, но вместе с тем не так. Ты... прощаешься? Не знаешь, что на него находит, но он вдруг начинает рассказывать свою историю. Историю о дезертире, которого сегодня ночью обязан покарать по всей справедливости закона и даже чуть свыше. Ты тихо говоришь ему что-то о семье, о том, что ему не стоит этого делать, а он стоит и не может понять, какое тебе до этого дело. Он пытается что-то сказать, хоть как-то ответить — но тебя уже понесло. Ты говоришь, говоришь все громче, выплескиваешь всё, накопившееся за всю твою недолгую жизнь и желаешь уберечь от этой неясной, смутной тоски хотя бы одного человека. Он злится, это видно — почему-то эта злость лишь разжигает ответный огонь в тебе самом. Ты в ужасе от себя самого и от его истинного лица, но говоришь о жестокости, непривычно уверенный в своей правоте, и о том, что она вернется, что она бессмысленна. Ты говоришь о бесполезности еще не совершенного поступка, о необходимости прекратить эти бессмысленные кровопролития. Ты кричишь; кричишь, что это ничего не даст, что это убьет его, тебя, того дезертира и всю страну, что... да ты сам уже не знаешь, что с тобой происходит, но больше нет страха, нет рамок и нет цепей, сковывающих тебя и этот мир, измученный, окровавленный, упавший с небес и разбившийся вдребезги. Ты никогда не ощущал себя так, но тебе это нравится. Что происходит? Тебе уже наплевать. Тишина давит, разрушает, душит. Вы молчите еще с минуту, и в конце концов он все же неловко наклоняет голову, берет изящную, но крепкую трость и уходит. Молча. Ты не ощущаешь страха. Впервые за годы. Будто нечто к тебе вернулось, какая-то недостающая часть, к которой так рвалась твоя душа. Ты хочешь окликнуть его, хочешь поблагодарить от всей души, даже не зная толком, за что — но его уже и след простыл. И ты стоишь один посреди полной людей улицы, растерянный, воодушевленный, лихорадочно блестящий глазами, в которых отражаются лучи заходящего солнца и что-то, при виде чего твоя жена изумленно охнет, закруженная в объятиях, а мир станет чуточку светлее.