Твой человек

Семья не задвигала шторы. Свет из окна бросал вызов ночи, а их счастье бросало вызов чужой затаенной злобе. Семья собралась за столом: муж жена и двое детей. Снаружи под старым дубом стоял мужчина и пожирал их глазами. Люди не думали о нем тощий, они думали - пугало, они не говорили бледный, они вспоминали слово мертвенный. Шел дождь. Прозрачные черви- струи воды скользили по коже, черные черви - длинные волосы прилипли к небритым щекам. Пока за окном ели и смеялись, он растворялся в темноте. Он был на грани. Мать принесла пирог, чужак захотел взять кусок. Из кармана старой мантии он достал палочку. Когда они будут в тишине, он сядет за стол, отрежет себе пирога, вонзит зубы в податливую мякоть и начинка брызнет, как кровь. Во рту появился вкус клубники, будто все уже случилось. Мужчина вышел из под дерева, чьи голые хваткие сучья растопырились во все стороны. В переплетении ветвей трепыхался полиэтиленовый пакет. Чужак двинулся прочь: руки спрятаны в карманах, взгляд лезет во все щели узкие и широкие, ввинчивается между неплотно задернутых штор, хватается за мусор, за дохлую кошку. Мир был полон дыр, скрывающихся под обыденными вещами. Одну он носил внутри, на месте выдранного куска не его души. Он чувствовал, дыра ползет вверх. Сейчас она подступила к горлу. Скоро человеческий рот заменит новая пасть, более емкая, растягивающаяся как у змеи. Огромная пасть, чтобы кормить дыру. Неоновый свет, ядовитой лужей растекся в воздухе. Буквы не читались. Просто пятно, просто зелень, похожая на газы из разлагающего драконьего трупа. Но круглосуточная забегаловка жила и дышала в ночь теплом, когда все остальные здания были заперты до утра. Он зашел. Звякнул дверной колокольчик. Он сел там, где окно и полный набор специй на столе. Попросил три больших бургера и картошку. О кетчупе как обычно вспомнил, когда заказ был сделан. Слово полетело в беззащитную спину официантки, та вздрогнула. Реальность начала пошаливать. Корчить рожи в потеках воды, превращать слова в камни, в иглы. Полуночный посетитель пугал. Он много времени провел под дождем, но все равно вонял потом и плесенью. Обмазанные кетчупом бургеры мужчина заглатывал, отрывая куски. В ее глазах вдруг стало слишком много тошнотворно красного, но официантка не побежала искать защиты у повара. Она стояла за кассой, не понимая, что ее держит. Почему руки еще не нашарили телефон, почему не разблокировали, чтобы набрать три девятки, если он... если оно, пойдет к ней. Какие у него глаза? Нехорошие. А цвет? Вроде зеленый. Она не могла вспомнить. Осталось ощущение, что на нее смотрели обманками-стеляшками. На жареную картошку щедрым дождем посыпалась соль, черный перец, красный перец. Он запихивал картошку в рот, был очень близок к тому чтобы откусить себе пальцы. Так казалось официантке. Откусить, заглотать, обсосать обрубки. Никогда ощущение тошноты не было таким едким. Незнакомец скручивал ее желудок. Она терпела, будто ей отключили волю. Ни жирное мясо, вместе с подавленными и переработанными помидорами, ни прогорклое масло, ни специи не смогли убить воображаемый вкус того пирога. Он мог бы позвать официантку, вывести на улицу, прижать к стене, проникнуть глубже, чем любой насильник. У него была для этого магия, похожая на длинный верткий язык. Таким хорошо вылизывать сочный джем из надкусанных булочек. Остатки на хер бросить и шагать дальше. Он мог бы. Она пошла бы и не пикнула. Он пощадил. Возможно в последний раз. Покинул закусочную не заплатив, но тщательно вытерев руки от кетчупа. Бледная оранжевая пленка на пальцах. Не реальна. В последние дни больше вещей воображалось, меньше чувствовалось. Там где должен был остаться запах кетчупа и картошки витал лишь слабый призрак, оранжевые следы проступили ярче. Его нора находилась высоко над землей, выше крыши соседнего здания, на которой собирались вороны. Иногда их жрали уличные коты. Было много шума. Мужчина лег на голые доски пола. Вытянулся. Ему говорили, рана закроется, но душа не хотела срастаться и вечно скалится шрамом-ухмылкой. Он давно не разговаривал с людьми, не касался их, только вглядывался, безмолвно спрашивая: может ты? или ты? Кто станет заплаткой, на месте вырванного шмата меня. Сколько вас нужно? Одной маленькой официанточки точно будет мало. А вот четырех человек бы хватило. Они все еще там в своем обманчиво надежном мирке, должно быть уже спрятались под теплыми одеялами. Ему больше не было тепло, даже под одеялами. Он знал, это его последние часы, дальше будет время пасти. Но не боролся. Есть правда, на которую не попрешь войной. Их мир заражен дырами. Дыры ползают, буравят, как термиты. Попадают в людей, и те отчаянно пытаются их заткнуть. У многих не получается, тогда люди сами принимаются плодить новые дыры. Дальше и дальше. Пустоты множатся... Ночь лежала тихо, не харкала собачим лаем, визгом шин, пьяными ссорами или визгом сирен, но тут открылась дверь, впустив кого-то с тяжелыми шагами. Звуки вторжения воспринимались, как зазубрины. «За мной или за смертью?» - мужчина встал. Гость пересек коридор, возник в двери длинной жердью. Нескладный. Видимо лепил себя второпях и без зеркала. Разные части еще не приладились друг к другу. Плащ с чужого плеча заменил мантию, лицо было упрятано под капюшон. Узнаванию это не помешало. «Ко мне или за мной?», - мужчина задрожал. Фигура приблизилась. Горло распирало, пасть внутри раззявилась. Она дождалась своего куска и даже больше. Душа пришла целиком. Хозяин приветствовал воскресшего врага широким оскалом, заметным в темноте. Гость приблизился. Он должен был хлебнуть то же, что хлебнула официантка в кафе и все те, кто оказывался слишком близко от бывшего героя и сбиться с уверенной подступи. Но он не переломленный, не запуганный встал напротив. Люмус не горел на стыке двух вязких и удушающих магий. Сила не давала заглянуть под капюшон и проверить, какой облик у его врага теперь. - Я твой человек, - сказал тихий шелестящий голос, будто отвечая чужим сомнениям. Когда он еще верил, когда мучался от одиночества, то не терял надежды, что его вытащат из пропасти. Но они боялись свалиться. Тот, кто сейчас говорил, как заядлый коллекционер шепотков и шорохов, пришел из более глубокого ада и не боялся уже ничего. Намерения наглухо укутаны в длинный непроницаемый плащ. Не разберешь то ли в словах обещание то ли издевка. Стоило ли оно того, чтобы еще какое то время быть собой и не быть ненасытным голодом? Гарри сглотнул, движение шипастым шариком прокатилось по горлу, и сделал шаг навстречу. Послесловие: иногда в воображении возникает одна обрывочная сценка и попытки сделать из нее более цельное и законченное повествование приводят к тому, что первоначальная идея перерождается в нечто совсем иное. И само по себе оно вроде бы неплохое, но вызывает чувство неудовлетворенности, потому что реализовано не так, как должно. Собственно для простановки собственных галочек добавляю изначальный фрагмент. Он стоял под раскидистым деревом, голые ветви не защищали от осеннего дождя. Он промок и продрог. Ярко освещенное окно дразнило теплом, которое было не его. Двое садились ужинать. Парень открыл бутылку вина, она принесла высокие бокалы. Быстро же они обустроились, а ведь переехали совсем недавно. Шторы только вот не повесили. Мужчина оскалился. Это было больно - смотреть, как твой человек живет не с тобой, пьет вино и улыбается кому то другому, пока ты растворяешься в ночи. Ему сказали, «я – твой», потом забрали свои слова назад. Его память не опорожнялась, как простой и понятный желудок. Чужое обещание все еще жило в ней, мужчина чувствовал себя в праве забрать свое. Он достал палочку и пошел к задней двери.