Белая ночь.

      В салоне машины было тепло.       Август, последние дни догорающего лета, в окно пробивалось янтарное солнце, слепя глаза и окрашивая облака в яркий и теплый желтый цвет. На улице стояла жара, но от нее не хотелось убегать, прячась под крышей дома, как раз таки наоборот: наблюдая за вечерним солнцем хотелось выйти на улицу и постоять под приятно греющими лучами заката. Солнце словно имело винное одуванчиковое послевкусие, при глотке которого в груди что-то нежно трепещет и отдает щемящей нежностью. Оно пьянит и манит все больше, заставляя желать сгореть в этом позолоченным листьями костре. Хвоя имела приятный охристый цвет, копирующий и отражающий лучи, не замечаемый в обычную погоду из-за отсутствия облаков, рассеюващих свет столь завараживающим способом.       Ветер, теплый, словно ласкающий и прощающийся до следующего лета, приятно обдувал щеки и мягко перебирал пряди волос, неприятно щекотавших лицо. Запах сена, засушенного, но по своему свежего, разлетался повсюду, проникая в каждую щель, не смотря на преграду. Мальчик прикрыл ладонью глаза, чтобы слепящее солнце не мешало смотреть на дорогу перед собой. И пускай лучи уже не прожигали сетчатку от яркого палящего солнца, на зрачках осталось пятно, не собиравшееся исчезать ближайшее время и видное даже под прикрытыми веками. Мальчишка сосредоточил весь свой взгляд на быстро проносившейся дороге.       Пускай он выезжал за город с родителями почти каждую неделю, а то и чаще, он все никак не мог привыкнуть к просторам, каждый раз открывающими свой вид будто специально для него. Будь то гроза, или обыкновенный ясный день, мальчик все равно наслаждался зрелищем, будто последний раз. Пускай дорога была изучена вдоль и поперек, картина, предстающая перед глазами мальчика, никогда не теряла своей прозаичности и великолепия. Даже сам юнец не совсем понимал, чем его так захватывает сельская местность. В деревнях всегда дышалось по другому, воздух проникал глубже, а запах скошенной травы, казавшийся резким после приезда, быстро приедающийся и уже не заметный через пару часов, заставлял чувствовать себя иначе. Словно часть самого себя, которой тебе так не хватало, возвращалась на место деталью пазла. Особенно восторженность в нем просыпалась в засушливые жаркие дни. Именно тогда он ощущал всю прелесть лета, понимая, за что его так любит. Ни одно время года он не был способен любить также сильно, как это.       Мальчишка любил сельских животных, но боялся к ним подходить. Однако это никак не мешало рассматривать их издалека восхищаясь немым образом. Он тискал каждую проходящую кошку, не смотря на упреки мамы в духе «отпусти же, вдруг блохастая, или, не дай бог, лишай». Однако, понимая что до сына слова даже не доходят, приходилось молчать и сдержанно, но искренне улыбаться, глядя на то, как ребенок ловит очередного визжащего кошака.       Только с собаками отношения были более сложные, но, как оказалось, у них это похоже взаимное. сколько раз, казалось бы, отроку приходилось убегать от лающих собак с бешеным взглядом, а ведь к другим те не цеплялись. Действительно родственная неприязнь.       Мальчик любил приезжать в старый дом его мамы. Со стороны тот казался заброшенным, но внутри было настолько уютно, тепло и комфортно, что представить место, которое можно было бы назвать домом больше, чем эту деревушку, не представлялось возможным. Мальчик был уверен: он переедет сюда, когда вырастет. Будет просыпаться по утрам, заваривать кофе, которое ему так бессердечно запрещали родители, и смотреть через окно в деревянной раме, — с орнаментом, не понятным пока что, но в скором времени точно разгаданным; на восходящее солнце. От одного только представления этого мальчик начинал улыбаться, а настроение пробивало все верхние планки, которые только можно представить. Наверно, это одно из самых искренних и сокровенных желаний, лелеямое мальчишкой. Он ни с кем не хотел делиться своим представлением о собственном будущем, желая, чтобы подобные мысли были частью его, и никого больше.       Он улыбался как ненормальный, смотря на быстро мелькавшие деревья, стада коров из ближайших сел, и думая о своем далеком, но долгожданном и счастливом будущем.       Он резко дернулся, услышав громкий звонкий смех и повернул голову от окна к передним сидениям. Его мама громко и задористо смеялась. Солнце освещало ее профиль, подчеркивая появившиеся за лето веснушки. Ребенок снова не мог оторвать глаз и лишь в интересе повернул голову к отцу: тот сдержанно, но столь искренне улыбался, что мальчишка волей-неволей изогнул губы в подобной эмоции. Он чувствовал себя на своем месте, как никогда раньше. Было так тепло, и речь не о погоде за окном, а о чувстве, сжимающим сердце и отдающимся чем-то легким и по-странному приятным под ребрами.       Мальчик подумал, что так и ощущается счастье, про которое так много говорили в детском саду и школе. Раньше он не обращал на слова о чувствах внимания, ведь не считал, что рассказы о важности и существенности той или иной эмоции имеют хоть какую-нибудь значимость. Сейчас он не слишком-то и поменял свое мнение. Ребенок все еще считал, что о таких чувствах как счастье — говорить не стоит, даже если хочется об этом кричать. Но уже не потому, что это глупо и неинтересно, а потому, что делить то, что принадлежит тебе, можно только с глубоко близкими людьми. Мальчик сомневался, что его воспитательница считала всю собственную группу действительно близкими людьми, поэтому, думая о том, как та зазря рассказывала о собственном счастье параллельно теряя его значимость, он испытал отвращение. Так глупо и бессмысленно, и ради чего?       Тот сморщился от подобных мыслей и желая снова на что-то отвлечься, оглянулся, в поисках вещей, способных вернуть его в приятную мыслительную дрему. Посмотрел в правое окно, находившееся с другой стороны.       Они проезжали мимо качелей, подвешенных на старом, крепком и огромном клене, который выделялся на фоне остальных деревьев. Он не отдавал тем же желтым откликом, что остальные, он выглядел таким потухшим на фоне остального пейзажа, столь холодным, что по спине невольно прошлись муражки. Качели, конечно, не выглядели как те стремные подвешанные деревяшки, на которых качались дистрофичные девочки из фильмов ужасов, и вызывали не столько страх, сколько чувство одиночества. Тело мальчишки наполнилось неприятным прохладным отливом, отдающим в каждом позвонке, словно желая, чтобы хозяин этого тела проникся данным чувством сполна, никогда не забывая этот миг. Мальчишке, в общем-то, и не приходилось забывать. Одиночество было не тем, что могло удивить его или дать почувствовать себя некомфортно. Наоборот, чувство одиночества для него было большой частью пазла в собственном «я», не давая забывать, что наедине в этом мире он может остаться только сам с собой. Хотя его родители медленно, но верно, открывали ящик пандоры, помогая Осаму социализироваться в непонятным для него мире, тот все равно не мог им довериться. Дадзай не чувствовал угрозы, опасности, а каждый добрый поступок в его сторону вводил парнишку в транс, не понимая, чем он такое заслужил и вообще, наверняка это подстава. Никакого обмана в последующем не следовало. Его родители были слишком светлые люди. Он не мог этого понять полностью, но четко осознавал некоторой частью самого себя, что он делает им больно своим холодом, стыдился собственных поступков и старался загладить собственное поведение. Правда, мальчишка сначала не понимал и не знал, как люди выражают заботу и доверие друг к другу. Он знал как вывести из себя стоящего перед ним буквально одной фразой, как ввести в ступор и замешательство, но что сказать и сделать, что бы показать родителям свою благодарность, являлось для него не самым легким вопросом. Тогда позиция активной стороны перешла в наблюдательную. Мальчик стал анализировать и подмечать, что делают его родные, когда хотят выразить любовь друг к другу.       Сначала было непонятно. С одной стороны, жизнь в новой семье значительно отличалась от жизни в детском доме, и отличия от старого жилища были колоссальные, но подметить что-то конкретное, что могло бы помочь в выполнение изначально поставленной задачи, было довольно-таки тяжело. Но все чаще сравнивая и отметая лишнее, становилось понятнее. К примеру, отец всегда встречал свою жену задержавшуюся на работе не с пустыми руками: ничего пышного или особенного, но мелочи в духе ужина, приготовленного по какой-то особенной кухне, и на который было убито множество времени и пустых монологов отца, лишь бы чем-нибудь занять мозг, чтобы не мешал рукам, вседа поднимал настроение только пришедшей женщине. Иногда они включали фильмы, сериалы, но долго сосредотачивать внимание на происходящем на экране не получалось: старшие всегда засыпали в обнимку, не успев досмотреть до конца. Дадзай тогда приходил в гостевую, выключал горящий экран, еле слышно повествующий об очередном сериале, который родители, похоже, никогда не досмотрят; и притаскивал свое одеяло, накрывая им взрослых. Чтож, раз они его обычно укладывают спать, то он тоже может иногда отзеркалить их действия, не так ли? Сам же Осаму уходил в чужую спальню с огромной кроватью. На диване с родителями он не умещался, разве что поверх их самих ложиться, а в чужой кровати казалось теплее, чем в своей родной. Мысль о том, что это глупо и сентиментально Осаму сразу же отметал, ведь все совсем совсем не так, что вы.       Теплее тут только потому, что у них тут отопление, наверняка, лучше, и одеяло больше, именно. Признать, что все чаще и чаще мальчишка чувствует себя в безопасности рядом с этими людьми было тяжело, ведь сколько не убеждайся в обратном, а выкинуть мысль, что тебе все еще могут навредить просто за то, что ты есть, было тяжело. Однако дни шли, настороженность не пропадала, но Дадзай уже знал, что родители ему не навредят.       Мальчик все еще не знал, как открыто показать свою признательность. Нет, он, конечно, понимал, что от него этого не ждут и не требуют, но явная потребность сделать хоть что-то, чтобы доказать, что он готов стараться ни в коем случае не меньше для них, сколько они для него, мягко говоря, присутствовала. Да вот начать как-то не получалось. Ему казалось, что нужен широкий жест, буквально кричащий о своих намерениях, но единственные идеи, которые приходили в голову, это: стащить булочки из кондитерской через дорогу, залатать одежду, возможно порвавшуюся в неподходящей ситуации, ну, или на крайний случай, подраться с тем, кто будет представлять им угрозу. В его старом доме только так признательность и выражали, но для данных обстоятельств идеи как-то мало подходили, и выкоренить привычную модель поведения и мышления было тяжеловато. — Он заснул? Может его домой переложить, пусть хоть поспит немного нормально. Такая дорога и взрослого вымотает. — голос матери вывел мальчишку из мышлений, заставив открыть глаза. Похоже, пока думал — вошел в транс. Что ж, бывает. — Я не сплю. — вышло как-то слишком убито. Ладно, наверное спишут на то, что тот вымотался. Мальчик посмотрел в окно, увидев дом, в котором ближайший месяц ему жить. Они приехали. На сердце знакомо потеплело. — Если хочешь, можешь подремать, пока мы прибираемся в доме. Может, перекусить хочешь? — Дадзай подумал, что ни спать ни есть ему сейчас не хочется, и отрицательно покачал головой. Хотелось обойти все знакомые места, спуститься к реке, погоняться за кошками, своровать вишню с двора на соседней улице. В его стране ягоды имели совсем другой вкус, особенно покупные. Здесь же, они пусть и были немного кислее, но от этого вкус становился лишь приятнее. Особенная горечь, явно читающаяся в его любимых ягодах, никогда не встречалась в фруктах его страны, так что, наслаждаться доводилось не так уж часто, как хотелось бы. А жаль. — Я лучше пройдусь, если вы не против. Или вам лучше помочь с уборкой? Мне не сложно. — помогать с уборкой, на самом-то деле, Дадзай вообще не хотел. Когда угодно, но только не в первые минуты их приезда. Но шанс помочь упускать нельзя было, да и не предложить было грубостью. — Да скачи уже, малой. Видим же, как загорелся. — отец Дадзая хотел звучать строго и упрекающе, но улыбка буквально сквозила через его речь. Дадзай просиял и пулей вылетел из машины. Вроде не был здесь от силы месяца два, а соскучился по знакомым местам просто смертельно. Пора наверстывать упущенное.       В одежде с города бегать было неудобно — он так и не переоделся после перелета из Японии, а терпения на то, чтобы пойти и надеть подходящую одежду сейчас не хватало. Рубашка неприятно сковывала движения, галстук, немного оттянутый, чтобы совсем уж не душил, болтался, раздражая и мелькая перед глазами. Зато олимпийка, так заботливо накинутая мамой на плечи после прилета приятно грела, и хоть немного да спасала от вечернего наплыва комаров. С непривычки мошкара сильно мешалась и абстрагироваться от нее не получалось, так что, приходилось отмахиваться руками, параллельно ища глазами палку, котрой можно было бы разгонять противных насекомых в радиусе метра, при этом особо не напрягаясь.       Только выбравшись из душной машины, Осаму вприпрыжку побежал осматривать изменения, которых по сути было не так-то и много, и здороваться с местными, для которых мальчишка-японец долгое время был не больше, чем привезенным экспонатом. Да и Осаму первое время не стеснялся разглядывать деревенщин, не столько из-за их условий проживания, сколько из-за принадлежности к другой расе и иного менталитета. В общем, ситуация была диковинной для всех. Однако, с местными работягами и пьянчугами было на удивление просто найти общий язык. Ну, как общий. Дадзай не сразу заговорил на местном языке, как бы ему этого не хотелось. Речь приемных родителей зачастую бывала русской, но намного чаще доводилось слышать из их уст родной японсккий, так что понятие о лексике и грамматике чужого языка Осаму первое время имел очень посредственное, а методички в их квартире были только повышенного уровня сложности, для тех, кто уже не первый год занимается чужим языком, так что разобрать хоть что-нибудь представлялось довольно-таки трудным занятием. Хотя, какие-то правила были смутно, но понятны, однако никакого смысла не играли вообще: мальчишка на русском не говорил и лишь еле-еле отличал речь на слух, так что тяжелые правила грамматики ему, по сути своей, попросту и не нужны были.       Однакою, после первого приезда нужно было привыкать. С ним часто пытались заговорить, спрашивали «чейшний он», да «по чьей фамилии будешь, малек?», но Осаму либо молчал, отрицательно качая головой, откровенно не понимая речь из-за диалекта, говора, да и прочей лабуды, либо же косо-криво произносил «не говорю по-русски». И то, с первого раза его еще долго тогда никто не понимал.       Однако, лишь благодаря частым поездкам сюда, мальчик выучился банальной разговорной речи. Акцент просачивался, но так сразу и не поймешь, что японский, да и то, проявлялся временами. Дети быстро обучаются языкам, а Осаму и без того был чадом более обучаемым, чем остальные. После того, как на пробу взял русские книги, так вообще говорить на неродном языке стал лучше, чем местные.       Ему нравилось разговаривать с проживающими здесь людьми. То ли из-за того, что менталитет совсем другой, то ли вспыхивал интерес и информационный голод, то ли здесь его понимали лучше, чем в Японии. Здесь говорили о своих проблемах, и каждый был способен выслушать твои. Хотя, Дадзаю чаще приходилось слушать других людей, чем быть выслушанным, но ему это даже… нравилось? Мир казался таким простым и одновременно сложным из уст этих людей, а ощущение неполноценности заменялось пониманием и нежностью к тому, чья жизнь имела похожий троп на его. Ощущение такой родной тоски, ставшей синонимом к слову «дом».       Конечно, люди здесь были с ебанцой, но вопрос встречный: а где иначе?       Ноги устали бежать, возбуждение от приезда понемногу спадало, солнце уже не пекло, оставляя после себя бордово-оранжевое закатное мессиво на небе. Выглядело чертовски красиво и бударажуще. Сердце трепетало, ноги продолжали вести мальчишку. Нужно успеть столь многое посмотреть, а времени оставалось всего ничего! Была лишь надежда на длинные летние вечера, которые с недавнего времени пошли на убыль. Перед глазами виднелась улица со знакомым двором. Тот самый сосед с кисловатой вишней. Осаму хитро улыбнулся и осторожно осмотрелся на вычисление ненужных свидетелей. Улица пустовала.       Бесшумно, в нетерпении, Осаму подбежал к чужому домику, огражденного хиленьким, но высоким забором. Ну, или не таким уж и высоким. Осаму тяжело было сказать из-за своего роста. Когда ты ребенок, даже кассирная стойка кажется башней, а заборы — преграда более, чем непреодолимая. Но ради вишни можно и перешагнуть через себя. Особенно ради вишни. Наверное, только эта ягода способна заполнить сердце Дадзая столь глупой и неоправданной решимостью. Но оно того стоит!       Сняв олимпийку и повязав ее на животе, капюшоном вперед, Осаму прикинул масштабы задачи. Проблематично, забор явно поменяли, и ветки яблони очень неудобно опирались в ограду, не давая удобным способом за нее зацепиться. Либо очень неудачная случайность, либо хозяин территории заметил, что кто-то откровенно подворовывает его плоды, и на случай всякий перестраховался.       В самом-то деле, Дадзай мог просто попросить хозяина звать его во время плодоносного сезона, и никто бы ему не отказал. Но сам мальчуган находил гораздо более интересным незаконное потребление своих любимых ягод. То ли привычка, то ли просто детское озорство, понятно мало кому было. Однако даже к такой глупой шалости Дадзай подходил чертовски ответственно. Первое время так точно. Через пару месяцев он тупо забил, выдернув доску из забора, как раз которую прикрывали листья яблони, и спокойно, благодаря свое худощавое телосложение, пробирался во внутренний двор.       Ладно, теперь вопрос почему же забор именно в этом месте поменяли не казался таким неочевидным.       Немного подумав, и поняв, что за забор никак не захватиться, Дадзай решил пойти от противного: не в плане ломиться в чужой двор через официальный вход, хотя, даже этот способ казался более гуманным, — мальчишка решил полезть по молодым веткам яблони. Вариант очевидный, ненадежный, травмоопасный — просто бинго! Было решено лезть.       Руки цепляются за первую ветку, в надежде подтянуться за нее, но та лишь прогибается, словно канат, а после и вообще роняет на голову Осаму яблоко. Тот от неожиданности отпускает ветку, от чего яблок сыпется еще больше. Осаму в панике оглядывается, опасаясь, что своим шумом мог привлечь очевидно лишнее внимание, но никого не видно. Удивительно, но тут это только на руку.       Тогда мальчуган решается сначала попытаться пролезть по забору. Тот плоский и высокий, так что идея кажется проигрышной заранее, но ведь не попытаешься — не узнаешь. Руки хватаются за еле выделяющиеся ряды деревяшек, покрашенные в темно-зеленую, уже облезающую краску, ноги передвигаются с земли на вертикальную поверхность забора. Повиснуть-то повис, а как ползти дальше, Осаму даже не представлял. Осторожно, будто на пробу, Дадзай отрывает одну руку о забора и быстро цепляется за ветку яблони, ту, что будет покрепче и повыше. Та немного прогибается, но совсем чуть-чуть, не так, как та молодая, скорее больше похожая на лиану. Дадзай выдыхает, прикрывает глаза, призывая себя усмирить дрожь в теле, и быстро хватается другой рукой за ту же ветку. Ноги больше не упираются в забор, мальчишка повис на ветке. Руки дрожат, отвыкшие от физической нагрузки. Раскачавшись ногами, Осаму попробовал подтянуться. На удивление получилось. Ноги все так же болтались, но руки уже не просто держались за ветку: тело Осаму по пояс на ней лежало. Подтянув ноги, мальчик неустойчиво уселся на дерево и взял передышку. Предплечья болели, ладони жгло, повязанная олимпийка чудом не развязалась. Раньше с пролезанием в чужие дворы было как-то попроще. Покрепче затянув олимпийку за спиной, мальчишка посмотрел во двор. Красные ягоды выглядели чертовски маняще в свете бордового неба. Осаму неосознанно облизнулся. Оставалось придумать, как слезть с дерева не переломав себе и без того хрупкие конечности, и попасть на нужную сторону, да еще и не заметно. Прикинув расстояние, Осаму аккуратно встал на ветку, и начал шагать к стволу яблони. Ноги дрожали, но ширины ветки хватало, чтобы не соскользнуть и не грохнуться мешком в кучу веток. Расстояние было небольшое, и вот через пару метров Осаму уже двумя руками обнимал дерево, смотря вниз. Можно спрыгнуть, тут совсем невысоко, но будет слишком заметно. Придется ползти по стволу вниз. Не размыкая рук от дерева, мальчишка перебирал под ногами ветки, переходя на другую сторону дерева, после чего начал хвататься за нижние суки, паралельно спуская ноги. Спустя пары ударов веток по лицу мальчик отпустил ствол, приземлившись на землю и сморщившись от боли в стопах. но получилось вроде не слишком палевно, так что оставалось мигом набрать ягод и бежать домой под лай собак, всегда становившихся более дерзкими к вечеру.       Дадзай окинул взглядом чужой двор. Все выглядело аккуратнее, чем в прошлый его приход. Не было кучек хлама, состоящих из веток, старой одежды, упаковок и скорлупы из-под яиц и пустых бутылок алкоголя. Сам огород выглядел зеленее и уже не производил впечатление попросту заброшенного клочка земли. Виднелась как раз спеющая земляника, маняще выглядывающая из-под маленьких и аккуратных зеленых кустиков. Воришку интересовало не это.       В углу двора, впритык с полуразрушенным сараем, откуда периодически выглядывала коровья голова, росло заветное дерево. Осаму придурковато улыбнулся и не сдержавшись подбежал к кустарнику. Он не думал, что способен соскучиться по местным ягодам так сильно, а ведь сейчас создавалось ощущение, что только ради этих кислых плодов он сюда и ехал. Улыбаясь во все тридцать два, Дадзай срывал ягоды без разбора, не замечая, что пачкает рубашку, обтираясь об сарай, и что даже половина от собранных ягод не созрела. Что же, чем кислее — тем лучше! Когда капюшон уже не вмещал в себе большего количества, а на ветках, доступных росту малого почти ничего не оставалось, Дадзай со спокойной душой затянул шнуром копюшон, повязал олимпийку на талии и с чистой совестью собрался уходить. — И как ты только эту гадость ешь, невкусно же. — Осаму дернулся от голоса, услышенного со стороны ростков земляники. Прямо вдоль грядок стояла лавочка, совсем потрепанная, держалась по виду не больше, чем на божьем слове. На лавке сидел мальчишка, тоже мелкий, но явно старше Дадзая. Воришка напрягся. Если взрослых он еще может надуть, то деревенские дети могут быть неоправданно жестоки к любому чужаку, и Осаму даже не мог их осуждать за это. Сам сидящий агрессивным не выглядел, наоборот: высоковат, но и параллельно этому худощав, в безразмерной белой футболке с надписью русскими синими буквами, причем, футболка явно была тому не по размеру, очевидно раньше неприятно сползающая с плеч и сейчас мудреным способом заколотая тонким жгутом. Поверх футболки куртка, камуфляжная, рвущаяся на всех швах и готовая посоревноваться на ненадежность со скамейкой. На ногах такие же безразмерные спортивки, подвернутые уйму раз, что кажется, из лишнего материала можно сшить еще пару таких же великих мальчишке штанин, а на стопах ничего. Ни тапок, ни калош. Худые, невероятно бледные лодыжки в расчесанных комариных укусах были в синяках, расползающихся неестественной синевой по тонкой коже, и перекрывали друг-друга, создавая на полупрозрачной коже причудливую мозаику. Мальчик сидел в позе лотоса, на его коленях разместился черный кот, а может и кошка, а в руках была ветхая книжонка, с серой, похоже что выцвевшей обложкой. Волосы были непривычно для этого места длинными, доходя до плеч сзади и собранные в презабавный пучок спереди, похоже, чтобы не мешать чтению. А вот глаза на фоне всего выделялись больше всего: то ли в свете багрового заката, то ли это был естественный цвет, а радужка глаз была пугающе-кровавого оттенка. Однако, из них так и перло холодным похуизмом. Синяки под нижними веками, не присущие ребенку, впалые скулы, выпирающие кости, все это выглядело… привычно. Пацан был откровенно дистрофичен и болезненен, но это не пугало и не настораживало Осаму, а наоборот, манило. В неожиданном наблюдающем Дадзай на секунду увидел себя. Глаза незнакомого блеснули сталью. Осаму расчел это как интерес. Пока что хороший знак. — Почему сразу гадость. Мне вот нравится. — голос звучал беззаботно, не подходяще ситуации. Но ощущения были, словно ты пытаешься наладить контакт не просто с человеком, не с соседом с противоположного двора, а с кем-то, кто может понять тебя лучше других, увидеть больше остальных. Словно перед тобой не просто человек, а образ и видение, наблюдающие за тобой всю жизнь. Дадзай был очарован ровно столько же, сколько взволнован. Незнакомец слишком очевидно напоминал ему времена, когда спать приходилось на голом полу, а за цветные ручки и карандаши по-настоящему драться, до крови, визгов и хруста костей. Мурашки прошлись вдоль позвонков. — Впервые вижу японца, который способен сожрать столько калины и не подавиться. — и мускул на лице неизвестного не дрогнул, однако глаза говорили лучше всяких слов: тот явно не против поболтать с нарушителем. В каких конкретно целях, Дадзай пока что только предполагал, но предпочел бы, чтобы все его догадки были ложными. — Какая калина? Сорт у вишни что-ли такой? И да, я уверен, что японца ты видишь впервые. — собеседник Дадзая на словах о «вишне», несдержавшись, улыбнулся, да так, что заалели скулы, а рот пришлось прикрыть рукой и подождать, пока улыбка пройдет. Дадзай активно недоумевал, что же он такого сказанул про ягоды. Русская речь уже почти не вызывает сложностей, и не каждый с ходу скажет, что это не родной язык Осаму, так что какой-либо глупой ошибки он допустить не мог. — Ты правда думаешь, что ягоды, которые ты откровенно спиздил с моего двора — это вишня? — лицо незнакомца переменилась. Появившаяся улыбка превращала из заебанного жизнью человека в ребенка, пускай и пугающего своей улыбкой. Разница была настолько значительна, что Осаму отвлекся и чуть было не забыл про вопрос. Сам Осаму не понимал, что вводит в транс его больше: что от взгляда незнакомца становилось не по себе, или эмоции того отдавали чем-то безумным, что читалось во всем: взгляде, движениях, мимике. — Ну да. Вишня. Ну не яблоки же. — Дадзай недоумевал, что смешного может быть в обыкновенной вишне и почему патлатый уже не сдерживаясь смеется. Еле слышно, опустив голову и взгляд в землю, закрыв бледной ладно большую часть лица и поглядывая на Дадзая влажными от продолжительного смеха глазами, заставляя невольно смущаться. Немного успокоившись и отдышавшись, он снова упер взгляд в мальчишку. — Умник блядь, это калина. Ка-ли-на. Слышал о ней что-нибудь? На вишню вообще не похожа, как только спутать умудрился. Нельзя ее в таких количествах есть. Да и вообще, она не созрела даже, так что есть ее не стоит в принципе.       Осаму надулся, не понимая, кому какое дело до того, какие ягоды ему нравится. Ну не вишня, так не вишня, ему то что. Вон, раз не нравится, то пусть вообще спасибо скажет, что двор чужой от лишнего «мусора» избавляет. — Ладно-ладно, раз уж так нравится тебе эта ерунда горькая, то оставляй себе, на здоровье, мне не жалко. Только разом уж все не ешь, худо будет. Как звать-то, чей будешь? — бледнолицый даже не собирался наезжать на Дадзая за проникновение на его «территорию». Что, так-то, очень даже странно, ведь за это здесь можно получить мощного нагоняя. Дай бог, если обойдется словесным, а то могут ведь и с граблями бегать по пятам, покуда не надоест. — Дадзай. Дадзай Осаму. На подъеме живу, улица противоположная. По матери — Нечаев. — Нечаев? Занятно. От тебя ж прям так и прет русским духом, — патлатый снова заулыбался. Дадзай нахмурился, не оценив сарказма. — Да не злись, не злись. Не обидят тебя, пока ты около меня. Меня Федором зовут. Достоевским. — Федор протянул костлявую руку, в очевидном жесте закрепления знакомства. Дадзай же видел здесь приглашение смерти на последний вальс. Утрировал, конечно, но костлявая рука иного впечатления не производила. И все-таки, значение одного и того же жеста в их понимании совпадали. Чтобы дотянуться до руки дистрофика, Осаму, аккуратно придерживая олимпийку с калиной, перешагнул ряды земляники и осторожно, на пробу, протянул ладонь в ответ. Рукопожатие вышло медленным, но крепким. Федор оскалился. — И давненько ты ягоды воруешь, чужак? Дадзая раздражал подобный тон, но с другой стороны, новый знакомый не казался ему диким хамлом и свинотой. Не дикарь и не драчун, говор же походу, попросту тому приелся. Деревня же. Либо Достоевский над ним откровенно стебется. Тут как-то сразу и не поймешь. — Да не чужак я. И воровал раза три от силы. Не знал, что тут живет кто-то. Я не хотел вас тревожить, простите. — ложь та еще, ведь если бы тут никто не жил, то Осаму и не полез бы. А так хоть азарт да интерес. Только вот Федору знать об этом не обязательно, уж лучше пусть в его глазах Осаму будет глуповатым ребенком, а не тем, кто ищет разные способы чтобы хоть что-то испытать. Адреналин в том числе. — Ты мне зубы-то не заговаривай. Врешь зачем? Не боись: ругать не стану, бить так того более. Так сколько? — кареглазый сглотнул. И не сосчитаешь же, сколько раз он сюда пробирался. Список он не вел, а после первых раз пяти все спуталось в одну кашу из множества похожих воспоминаний. Отвечать нужно было. Было некомфортно осознавать, что Федор действительно видит его ложь. — Много. Сколько точно раз, не помню. Но брал только те ягоды! Ничего мне от вас больше не нужно! — тоже ложь. Дадзай не раз обходил этот двор на поиски того, что могло бы его заинтересовать, однако почти заросший на тот момент дворик никаких тайн в себе не хранил, так что поиски прекратились почти сразу же. В сам же дом, выглядящий ненадежным, будто вот-вот развалиться, шатен не забирался, а то еще прилетит по голове бутылкой во время пьяного угара, мало не покажется, мало-мальский инстинкт самосохранения у мальчишки был. Пока что. Федор же на слова Осаму сдержанно ухмыльнулся и покачал головой, явно понимая, что Дадзай ему врет. Как только видит ложь? Неужели всегда видел, как Дадзай пробирался сюда, а карты решил раскрыть только сейчас? — Ладно, как знаешь, пусть пока что будет так, как ты сказал. Созреешь сказать правду — валяй, мне было бы интересно послушать. — голос звучал спокойно, так, словно Дадзая не отчитывают, а просто ведут беседу ни о чем. Руки Федора все так же поглаживали кошку, словно идя в расход с хозяином, увлеченные только зверюгой. Бледные кисти на фоне черной шерсти выглядели красиво. И пугающе. Не та рука, что тебя ударит, а та, что сожмет твое горло и будет душить до глухих всхлипов и треска позвонков. Дадзай сглотнул, проведя пальцами по адамову яблоку и пытаясь избавиться от фантомных ощущений, после чего тяжело сглотнул. Федор не сводил насмехающегося взгляда. — Хорошо. Я это, ну, пойду наверное, ладно? Простите что… отвлек Вас, да, кхм. — боль в горле и не думала проходить, а разговаривать с незнакомцом хотелось все меньше. Какой-то больно мутный тип. — Ты щас по дереву собрался лезть обратно? Может тебе показать, где здесь выход, не? —  щеки Дадзая залились краской. Перелезать через забор было действительно, как минимум, нелогично, но не просить же у Федора, чтобы тот его отпустил. Мальчишка так и завис, рассматривая яблоню, стоявшую перед ним. Ладно, один раз можно постыдиться и попросить его выпустить. А потом все лето избегать этой улицы и обходить. И не вспоминать. И больше никогда сюда не лезть. Может, вообще сюда никогда не приезжать. — Ты знаешь, что у тебя рубашка рванная? Как домой собрался возвращаться, оборванец? Не мерзнешь хоть? Придешь ведь домой и скажешь, что тебя покалечил злой сосед, а твои проблемы потом разгребать мне. Ну-ну, не молчи уж, не со стенкой же разговариваю. — голос звучал весло, с издевкой, но без намерений серьезно обидеть. Похоже, Федора откровенно веселило замешательство Дадзая и молчание на град вопросов в его же сторону. — Не замерзну и не скажу. Никому. Только это… ну, ты тоже никому не говори, что я тут был… — И далеко не раз, к слову, да, конечно. — после этих слов Дадзай заалел до кончиков ушей, испытывая неоправданнй стыд и неловкость, считая что все это время за ним наблюдали, но не подавали виду. — Ну прости! Говорю же, не знал я, что живет здесь кто-то! Да и ты молчал, сидел, как статуя, от мертвого не отличишь. Кто ж знал, что ты такой болтливый-то оказывается! — Осаму уже не сдерживаясь активно жестикулировал, взмахивая ладонями то в сторону забора с яблоней, то указывая на Федора, прожигая того жалостливыми глазами. Олимпийка, подвязанная растянутым шнуром и державшаяся на божьем слове, вот-вот грозилась развязаться, разбросав по земле все собранные ягоды. Самого же жителя местного дома ситуация веселила еще больше, концерт и убеждения не работали, но забывать, что мальчишке возвращаться домой в виде пострадавшего и прошедшего через пару кругов ада не стоило, а отправить малого испуганным и по первому впечатлению избытым домой Федор не мог. Ну невежливо же. — Больно кому ты нужен, угомонись. Пойдем в дом, пока ты совсем не озяб, хоть рубашку зашьем. А то как из канавы вынырнул, совсем ободранно выглядишь. — федор закрыл книгу, смутно взглянув на страницу, по которой недавно пробегали глаза, запомнил номер и оставил на скамейке. Осторожно приподнял кота с колен, что выглядело довольно карикатурно, ведь шерстяной товарищ при поднятии растянулся, и больше напоминал странного вида жидкость, чем животное. Глаза кошака округлились, голова крутилась из стороны в сторону, в попытках увидеть и оценить ситуацию. Федор поставил кошака на землю с не менее потерянным видом, будто вообще впервые видит животное, и лица этих двоих были до иронии чертовски похожи. Дадзай мысленно улыбнулся. Однако осознание, что какой-то незнакомец его не отпускает домой и приглашает к себе «на чаек» многвенно сбила настрой. Кричи тут не кричи, а дела то до тебя, по-сути, никому нет. Не то чтобы Дадзай терялся в страхе перед Федором, или ожидал от него какой-либо угрозы, но доверять в ближайшее время не собирался. Ровно также как и не собирался контактировать с ним после только что произошедшей ситуации. А вот у Достоевского планы, похоже, были совершенно другими. — Да не сделаю я тебе ничего. Сам поймешь, зачем я тебя в дом зову, когда себя в зеркале увидишь. Как ты только умудрился так измазаться, черт ведь знает. — федор покачал в головой, то ли выражая презрение, то ли непонимание, но Осаму не обратил на это должного внимания. Кто ж знает, мальчишка совсем бы не удивился, если увидел бы в отражении грязную и потрепанную версию себя, тут-то понятно. А вот то, что Федор хотел помочь ему с этой проблемой казалось действительно нелогичным. Ну и почему же ему не все равно?       Ну и ладно, зато есть шанс посмотреть, что все-таки в этом доме, интересно ж, как никак. Если Мухамед не идет к горе, то гора идет к Мухамеду, ну или как-то так.       Федор шел впереди, после него плелся кошак, после кошака Дадзай. Трио было восхитительно. Выйдя из огорода, Федор придержал дверь, пропуская кошака и, приличия ради, Дадзая, после чего плотно прикрыл дверь, накинув на петли замок. Зачем — непонятно, потому что как-то не похоже было, что двор и дом могли привлечь живущих и приезжающих сюда мальчишек, однако уточнять Осаму не стал. Они попали во внутреннюю часть. Здесь все выглядело намного опрятнее, но пустота преобладала над заполненным пространством. Аккуратная, похоже что, баня, не видная с улицы и загараживаемая с внешнего обзора жилым домом, который выглядел намного массивнее, старее и по неведомой причине нагонял страха и тоски. Дом был откровенно серым, некрашенным, деревянным и в противовес своей масштабности и просторности словно давил на смотрящего. Дадзай подумал, что именно в таких домах насилуют расчленяют и продают таких как он. Как-то, ну… печальненько. Наверно, стоило прямо сейчас бежать, бросая все и вся, домой, однако интерес к сию сооружению лишь возрос, да и если Федору так уж надо было, он без проблем бы догнал Дадзая. Мысль о том, что малой просто загоняется и откровенно боится неизвестности и контакта, в голову Осаму активно не приходила. — Ну и жуткое же у тебя жилище. Самому-то не стремно? — не удержавшись, Осаму все-таки брякнул вопрос невдопад, и уж было хотел пожалеть об этом, но вспомнил, что Федор и сам не в лучшей манере с ним общался, да и не похоже было, что подобные формулировки и вопросы его отталкивали. — Не «стремно». Привыкаешь как-то со временем. Да и внутри уютнее намного, там я на славу потрудился, как мог. Давай, разувайся и проходи. — сам Федор как был босиком, так и остался, так что ему-то надобности разуваться не было. — Чай будешь? Может, тебе поесть что соорудить? — Да нет, спасибо, я не голоден. Может, я все-таки пойду? Что уж ты время терять будешь? И так тебе проблем доставил, а ты мне помогаешь. — попытка выкрутиться была произведена скорее как шанс, чтобы понять, какие же у Федора мотивы. Домой попасть может и хотелось, а незнакомец все еще мог представлять опасность. Раздумья прервало утробное урчание. До дадзая не сразу дошло, что это его живот просил помиловать и дать на переваривание ну хоть что-то. — Хорошо, что не голоден. Прям так и видно. Давай без этого, травить тебя никто не собрался, а пока поешь, я рубаху зашью, да и пятна ототру, хоть домой как человек вернешься. — Осаму промолчал, бездумно смотря на Федора. Похоже, опять пытался что-то дельное надумать, да никак не мог. Достоевский устало закатил глаза, и потворил. — До сумерек тут стоять будем? Не тупи, проходи уже. Не кусаюсь я.       Дадзай встряхнул головой, смахнув дымку сомнения, и подошел к приоткрытой двери. Та даже на вид была чертовски тяжелой, а в высоту преобладала раза в два-три над Дадзаем. Сняв туфли перед дверью, мальчишка проскользнул внутрь, отметив, что в помещении, если это можно так назвать, конечно, было довольно-таки тепло. Настолько, что вошедший ненароком даже поежился из-за резкой смены температуры. Он и не заметил, что с приходом вечера на улице стало так холодно. Федор встал за Дадзаем, прикрыв дверь, и встав на носочки дотянулся до выключателя. Вход озарило слабое теплое освещение, исходящее от висящей на проводе лампочки. Ну да, как же, уютно. Не так стремно, как снаружи, но было все равно жутко. — Как-то не похоже на уютное пристанище. Похоже, не так уж хорошо ты и старался, как говорил. — Дадзай повернул голову за спину, обращаясь к Федору, пока тот взаимно прожигал его взглядом. Молчание накаляло обстановку, и Осаму не понимал, дело в смене настроения Федора, или же сама атмосфера халупы заставляет его воспринимать все иначе. — Ты слишком громко думаешь. Проходи уже дальше, в конце концов, там и поговорим. А, и руки помой, умывальник перед дверью, зеркало на ней. Олимпийку здесь оставь, а то весь дом мне измажешь этой дрянью. — Достоевский сам подходил к стоящей перед входом двери, и пока говорил, паралельно показывал, где сам умывальник, а где оставить вещи. Дадзай, в общем то, с радостью развязал олимпийку, потеряв нужду ее постоянно придерживать, чтобы ягоды не высыпались, и прошел к умывальнику. Слава богам, что он знал, как эта непонятная конструкция работает, ведь мог наблюдать такие штуки только в гостях у местных знакомых его мамы. У них самих дома, на радость, трубы были проведены, и запары с бесконечным тасканием воды туда-сюда не наблюдалось. Достоевский вновь заговорил. — Лицо заодно умой, потом проходи. За дверью сразу кухня, я буду там. — чужая фигура скрылась, Дадзай не задерживался. Посмотрев в зеркало, старое, в деревянной раме, но на удивление чистое, он действительно обнаружил полоску грязи на правой щеке и над бровью. Наскоро оттерев их, он прошел за следующую дверь.       Кухня выглядела… совершенно иначе. Вместо стремной висящей лампочки — люстра. Аккуратная, похоже что фарфоровая, тоже старая, как мир, но приятно рассеивающая свет. Слева от входа сразу шли полки, пестрящие разнообразием пакетов, упаковок, приправ, чайников и редкими пустыми баночками, похоже что приготовленными для солений или варений. После полок холодильник, гудящий утробными звуками, выдающими его не самый малый возраст. Спереди стол, деревянный, с резьбой на ножках, на которых Дадзай обязательно залипнет в последующем, справа от стола, вдоль правой стены плита, духовка, комод, похоже что забитый не меньшим количеством състного, и печка. Зачем духовка, если есть печка, Дадзай немного не врубил, но практичность не оценить не мог, ровно как и отличие общего внешнего вида кухни от предбанника. Полы были темно-дубовые, приятные, стены выкрашенны в тепло-светлый школадный оттенок, ну а потолок более-менее опрятно заштукатурен. На деревенскую халупу не походило, разве что выдавала печь да окно, небольшое, с деревянной рамой, и запирающиеся на засов снизу, однако презентабельность все это вообще не портило, лишь создавало своего рода уют, пусть некоторые элементы и не вязались друг с другом. — Садись, снимай рубашку, щас притащу во что переодеться. Надеюсь, штаны то ты не порвал? — Федор рылся в комоде у плиты, ища чем бы накормить отрока — чтоб и быстро, и наелся, и не траванулся. Решено было идти по классике местного гостеприимства. Патлатый взял один из чайников с полок, не слишком внушающего размера и с приятной росписью в виде цветов на фарфоре. Чай был поставлен завариваться. — Целые. Наверное. Ну вообщем, да, нормально все с ними. — Дадзай уже начал растегивать рубашку, жалея, что оставил олимпийку у входа, так как холодно было все равно. Федор в это время стругал первопопавшие под руку продукты, создавая нечто, что более чем могло сгодиться на пищу. Мог бы и готовое погреть, да больно долго, а так малой и наестся и ждать пол века не будет. — Как знаешь, настаивать не буду. Я тебе чай с бутерами настругачу, сахар класть? Дадзай подумал, и отрицательно покачал головой. Мало ли, что он там вместе с сахаром подкинет, а так можно и горечь попить. — Ну и правильно. Чай с сахаром — как извращенье над рецепторами и сливанием в пустоту отличной заварки. Сиди тут пока что, сейчас приду. — Достоевский скрылся за дверью у комода и печи, похоже, что в поисках одежды. Бутеры были поставлены в микроволновку.       Дадзаю было страшно представить, что притащит человек, который ходил в футболке с надписью «ЛДПР» и спортивках с размером на медведя, по меньшей мере. Хотя, чтобы не покрываться мурашками и не дрожать от еле заметного холода, подошло бы что угодно. Дверь вновь открылась, появился Федор уже без армейской накидки и в руках с охристой футболкой, намного меньшей, чем та, что была на самом патлатом. — Надевай, а рубашку мне. Дело пяти минут, сейчас зашьем. — совершив обмен, Осаму накинул на себя футболку, все еще не отойдя от неприятной замерзли, а Федор, повесив рубашку на соседний стул, вытащил тарелку с едой и поставил перед Осаму, сразу же отойдя, чтобы налить чай. — И всегда ты так дружелюбно принимаешь к себе в гости тех, кто вламываются к тебе во двор? — и все же, Дадзаю непонятны были намерения Федора и выглядело все для младшего очень подозрительно. — А ты всегда такой подозрительный в гостях? Все равно общаться в этом захолустье не с кем, а ты показался мне не самым глупым. Надеюсь, что не просто показался. — Достоевский разливал чай по двум стаканам, расписанных непонятными и сумбурными узорами разных цветов. Артхаус какой-то. — Честно говоря, ты сам-то и впечатление умного человека не производишь. Не все равно ли с кем общаться? — хозяин дома улыбнулся, явно позабавившись ответом Осаму, и сев за стол к мальчишке подал ему стакан с горячим напитком, после чего взялся за нитку с иголкой. — Ну, даже если таковым не кажусь, то в любом случае являюсь умнее живущих здесь моих ровестников. Да и впрочем, не только ровесников. — Вот это самомнение. — Федор пожал плечами, мол: «а что поделать-то, какой есть» и продолжил зашивать рубашку. Дадзай же принялся пробовать стряпню, запивая поданным чаем. Пах тот очень даже неплохо. — Вкус в чае не узнаешь? Ничего не напоминает? — Достоевский отвлекся от шитья, и с ожидающим ответа лицом обратился к Осаму. — Не знаю. Горьковатый, а что? Травануть меня все-таки хотел? — речь мальчишки была неразборчивой из-за набитого рта, а сам рот был измазан в соусе. Не то чтобы было похоже, что тот боится травануться. — Нет, от добавок был бы осадок, а тут я про заварку. Листья калины. Твоей любимой, к слову. Думал, ты хотя бы заметишь. — Федор снова перевел внимание на рубашку, уже завязывая узелок с внутренней стороны. Осаму на словах про заварку потупил взгляд на дно чашки, на пробу еще раз глотнул чаю, и убежденный кивнул. — Ага, есть немного. Да как-то не заметил. Спасибо тогда, что ли. — патлатый лишь кивнул в ответ на благодарность, и ножом потянул нитку, разрезав ее у узла. — Готова. Если и заметят, что была рваная, то далеко не сразу. После еды только руки помой, чтобы не запачкать ее лишний раз. — Федор оценочно проверил рукав с двух сторон и повесил рубашку обратно на стул. — Футболку на стуле оставишь, потом уберу. — Да, мам. — Не думаю, что сравнение с твоей матерью мне должно льстить, но как знаешь. — старший поднялся со стула, хлебнул чая из дазаевской кружки, и попялив в одну точку бессмысленым взглядом вновь обратился к Осаму. — Все никак не пойму: твоей отец, конечно, японец, но мать ведь русская. А на смешанную кровь ты не похож. Да и на самого отца тоже. Так сразу и не подметишь с непривычки, но в общих чертах заметно. Только если они тебе не родители, а более дальние родственники, но в любом случае со стороны япошки. Но что делать здесь человеку, который никак не связанан, не считая формальностей, с женой старшего япошки? Правильно — нечего. Приемный ты им, что ли? — Достоевский вновь повторно глотнул чая, и перевел взгляд с несуществующей точки на Дадзая. — Ну типо. Скоро третий год как. А это важно? — Федор на ответ растерянно сглотнул чай, потупил взгляд, только в этот раз в пол, и снова поднял голову. — Да в общем-то ничего такого. Но рад, что оказался прав. Все никак понять не мог, почему не видел тебя до прошлого года, хотя твои опекуны исправно сюда приезжали. — Дадзай поморщился на слове «опекуны», но возникать не стал. — Ну, это в какой-то мере объясняет твои странные вкусовые предпочтения. — Федор оперся спиной о сзади стоящую печку и продолжил говорить. — Так-то, я с первого раза подумал, что ты им не родной, но возможность казалась не такой уж и большой. Хотя другое объяснение хуй найдешь. Обычно о рождении кого-то близкого к нашему округу слухи разлетаются быстрее, чем можно себе представить, а о тебе ни слова никто никогда и не говорил, а по приезду только диву давались. Однако и дальний родственник здесь на постоянной основе появляться не мог. Вообщем, несостыковок была целая куча, а обоснование одно. — пока Федор говорил, Дадзай слушал и подмечал, в какой же момент мог заинтересовать говорящего до такой степени, что тот слухи начал выяснять и теории строить. С какой-то стороны внимание льстило, а другой Осаму понимал, что это нелогичная дичь, и что либо Федору до такой одури скучно, что он собирает досье на каждого здесь живущего и приезжающего, либо у того какая-то нездоровая тяга к личности Дадзая. И то и то звучало как минимум стремно. — Ты каким-то образом связан с моей семьей? Неужели позвал меня сюда только ради того, чтобы убедиться, что я приемный? Никак не могу найти причину твоей заинтересованности. Для этого диалога и была показуха с рубашкой? — слова Дадзая звучали с подозрением, мальчишке хотелось звучать обвиняюще, но доля обиды проскальзывала в его речи. — Да нет, вопрос про родителей к слову пришелся, сам меня мамочкой назвал. Мне действительно было интересно пообщаться с тобой. А насчет твоей семьи верно, некоторые наши родственники какое-то время хорошо общались, так что немного наслышан о… — Федор повертел кистью руки, будто пытался что-то скорее показать, чем объяснить, делая это скорее из-за непоняток с фамилиями и родством, — фамилии твоей матери, так скажем. — А если покоректнее? А то как-то слишком много непоняток. Я и так не понимал, кто ты, а сейчас в голове еще большая каша и непонятные связи. Не то чтобы меня когда-либо интересовало семейной дерево моих родителей, так что иронично получается, что заинтересовать меня смог абсолютно незнакомый человек. Так кем ты приходишься моей семье? Достоевский подошел к столу и поставил чашку, после чего снял со спинки стула рубашку и протянул ее Дадзаю. — Чтож, рад что поговорили. Думаю, тебе уже пора домой, тебя заждались. Не хватало, чтобы начали искать и нашли каким-то боком у меня. Возвращайся, блудный сын, домой. — поток речи немного не соответствовал ожиданиям Дадзая, так что тот лишь ожидаемо нахмурился и закатил глаза на попытку слиться с разговора. — Как-то нечестно, не замечаешь? Я ответил на твой вопрос, а ты на мой нет. — Я зашил твою рубашку и не выгнал с собственного двора с матными криками и тяжелыми палками. Все вполне честно. А если хочешь узнать ответ на вопрос, подумай и за ночь реши, что могло бы заинтересовать меня в равной степени. А сейчас действительно советую идти домой, Дадзай. — протянутая рубашка чуть-ли не утакалась в лицо Осаму и действовала на того, как красный флаг. Было всего два пожелания: высказать Федору, какая он тварь просчетная и наехать, дожидаясь ответа на собственный вопрос хоть сутки, не сходя с места, либо самостоятельно встать и уйти, громко хлопнув дверью и оставив проклятую рубашку в руках чертового интриганта.       Повременив с решением, Дадзай все-таки выбрал первое. Ответа он добьется завтра, а беспокоить родителей по такой глупой причине он просто не решился бы. Выхватив рубашку он начал переодеваться. — Отлично, рад что мы сработались. До дома проводить? — похоже, что Федор ликовал и все так же забавлялся реакцией Дадзая на любую провокацию. Мальчишке оставалось только дуться на то, что его привели сюда, достали нужную информацию, и снова выкидывают на улицу, как бродяжку. Пришедшее в голову сравнение с собакой только больше злило Дадзая. — Ноги есть, сам дойду. — Отлично, пойду тогда пока открою калитку. Как соберешься — выходи, буду ждать. — Дадзай никак не отреагировал, продолжив застегивать пуговицы и поздновато заметив, что руки так и не помыл после еды, и что пара пятен может и останется. Федор вышел с кухни, не накинув куртку, Осаму же пошел следом, решив все-таки помыть руки. Вода в умывальнике была ледяной, видимо успев остыть за вечер. Кисти закоченели, пальцы покраснели.       Дадзай подошел к входной двери, надел обувь, повязал олимпийку с горстью калины в капюшоне, и вышел, захлопнув дверь. Желание напакостить Федору постепенно превращалось в желание врезать ему же и услышать ответ. Не то чтобы это было так важно, но гордость брала свое и ощущение, что тебя так тупо кинули, абсолютно не нравилось Дадзаю. Калина была расфасована по карманам, а остатки выкинуты прямо у порога входной двери. Зато олимпийку теперь можно надеть и не умирать от вечернего холода, будучи разнеженным теплыми днями.       Федор уже ждал у двери находящейся в метрах четырех от выхода из дома и придерживал крупную металлическую ржавую калитку. От вечернего холода Дадзай вдоволь прочувствовал мурашки по всему телу, мысленно проклиная ситуацию еще раз. — Прошу, проходи. Долго ждать не буду. — патлатый то ли постепенно замерзал, то ли действительно не был в силах долго придеживать эту металлическую громандину на плотных пружинах, ведь еле заметно подрагивал и ежился. Дадзай в любом случае не стал задерживаться и прошел в приоткрытую дверь, оказавшись во внешнем дворе. — Точно провожать не надо? — вопрос не звучал так, будто задан из вежливости, было довольно похоже на то, что Федору действительно не впадлу проводить Дадзая до дома. Сам же Осаму даже не представлял, о чем они могут говорить по дороге, и честно говоря, сейчас ему хотелось только обдумать ситуацию в тишине и покое. — Нет, не нужно. Сам дойду. До завтра. — Федор лишь кивнул, как знак что услышал, и отпустил дверь. Заглохнулась та с омерзительным скрипом, что Осаму только подивился, как смог не услышать то, как хозяин дома это адское порождение открывает.       Дадзай стоял на чужой улице. Во время пребывания у Достоевского мир мальчишки съежился до одной комнаты, в которой действительно было комфортно находиться, равно так же комфортно, как и говорить с Федором. Не то чтобы тот отличался от других людей чем-то конкретным и особенным, однако волей-неволей Дадзай чувствовал рядом с новым знакомым себя спокойно. Не в плане, что Достоевский самое милое и безопасное существо из всех тех, что приходилось Дадзаю наблюдать, однако ощущение того, что Федор способен понять Осаму, как никто из ранее встречанных, никак не покидало мальчишку. Возможно, Достоевский тоже был одаренным. Возможно знал, что Осаму одаренный тоже. Это многое объясняет, однако не все, скорее данное предположение являлось только частью пазла. Черт, вроде минут двадцать от силы общались, а уже вся собственная жизнь на ладони у чужого человека, в то время как Дадзай не имел никакой корректной информации о чужаке от слова «совсем».       Дадзай решил сократить заброшенными дворами, чтобы быстрее дойти до дома.       Если вычитать возможный дар Федора, то его желание сблизиться порождало новые вопросы, и ответ «не такой тупой как остальные» даже звучал абсурдно, словно Федя и не пытался убедить Дадзая в искренности его слов. Ребусы какие-то. Зачем начинать эту игру в обмен информацией, если Дадзай может просто спросить у матери о фамилии Достоевского, и та вероятнее всего ответит. Однако, раз игра начата, значит не просто так. Значит Федор либо знает, что Дадзай не спросит у опекунши про него, либо та ему ничего не скажет. В любом случае, пока что спрашивать напрямую Осаму не собирался, добавляя в список вопросов к Достоевскому запрос и на данную тему. Оставалось надеяться, что все не до глупого просто и что на самом деле можно спросить у мамы, что за достоевские, и почему они такие подозрительные.       Но если поддаться Федору с его незамысловатой игрой, то получается нужно что-то ему рассказать. О чем говорить, Дадзай не имел понятия, да и условия были поставлены коряво. Как понять, что черноголовое чудище устроит для равноценного обмена, а что нет? Тот вполне может наврать о собственных интересах, вытягивая из Дадзая все больше и больше информации. Вопрос следующий: зачем ему эта информация? Такой странный способ поразвлечься в глуши? Дадзай предпочел бы сыграть в салочки вместо гадалки. Хотя если смотреть под другим углом, то получалось, что и самому Осаму может быть выгоднана «игра», оставалось выбрать максимально удобные условия и правила, а для этого требуется как можно больше информации, и желательно компраментирующей.       Был еще вариант, что Федор таким образом заткнул Дадзая и выгнал из дома, потеряв интерес как к диалогу, так и к самому Дадзаю, только тогда он не стал бы несколько раз предлагать проводить Осаму до дома и явно намекать на то, что последующие встречи будут.       Дадзай дошел до дома, мысленно прикидывая, где могут храниться альбомы его родственников и как их незаметно стащить на ночь, чтобы прошерстить в поисках уже надоедавшей фамилии. А еще как объяснить олимпийку в ягодах и ссадину на щеке. И что он действительно не хочет есть после посещения харчевни одного подозрительного соседа. И есть ли у них чай с калиной, желательно без сахара. Вечер обещал быть веселым.