певчая птица крыльями не машет

Это был он — тот, кто всецело завладел его вниманием. Гон Фрикс, зелёный совсем мальчишка родом с дальних островных земель. Зрачки Хисоки расширялись каждый раз, когда он видел эту бойкую птичку. Малыш Гон был великолепен во всём: в том, как наносил удары, как уклонялся, атакуя в ответ, не щадя ни себя, ни противника… Упорство мальчишки пробуждало в Хисоке желание обладать им. Он страстно хотел им завладеть. Гон был так возбуждающе юн, наивен и смел, что Хисока еле сдерживался, чтобы не подчинить его при новой их встрече… Которой по счёту? Он перебил бы всех, кто встал бы у него на пути. Восхищаясь стойкостью Гона, Моро ревностно оберегал его издали. Убирал конкурентов, как и он, мечтавших завладеть диковинкой, давил врагов одного за другим, одного за другим, обучал, подсказывал, направлял… До тех пор, пока ждать стало совершенно невозможно. Морозным декабрьским днём Хисока принёс к себе в дом канарейку. Собиратель редких вещей, он дал ей кров, еду и своё тёплое сердце. — Добро пожаловать, птаха, — улыбнулся он птице. Зелёная канарейка робко порхнула к красной в высокую клетку.

***

Хисока устроился в кресле подле золочёного купола, прислушиваясь к звонкому птичьему пению. Пел юный кенар с огненно-красным оперением; зелёная канарейка по-прежнему молчала. Гон лежал на полу, перелистывая книгу. Стройные маленькие ноги свободно болтались в воздухе. Хисока потянулся к нему, улыбаясь. Он всё-таки сумел заполучить его. Изумрудные кончики волос приятно покалывали пальцы. Гон вздрогнул от прикосновения, но ничего не сказал. — Тебе здесь нравится? — Угу. — Хорошо. Поводив по волосам ещё немного, Хисока нехотя отнял руку и поднялся, намереваясь насыпать корм птицам. — Что будешь на обед? — спросил он у Гона. — Мясное рагу… если можно. — Как пожелаешь. Они обедали в абсолютной тишине — Гон, занятый поеданием пищи, и Хисока, поглощавший взглядом Гона. — Ты и в самом деле прекрасен. Самый лучший экземпляр, который когда-либо был у меня, — произнёс с восхищением Моро. Мальчишка быстро взглянул на него, но ничего не сказал, лишь продолжил обедать. Наверное, он ещё не привык к своему новому дому. Дикий взгляд, долгие паузы и беспокойные глаза… Хисока обязательно исправит всё это.

***

Сегодня, после вылазки в город, его коллекция редкостей и диковинок пополнилась колодой средневековых восточных карт. Отличительной чертой её была круглая подпись художника на тузах, выполненная так, что вдали походила на птичку. Изящная работа искусного мастера. Хисока думал о Гоне, когда покупал эти карты. — …Я дома, — возвестил он в передней. — Чем занимался, пока меня не было, птенчик? Поднявшийся ему навстречу Гон дёрнул носиком, услышав слащавое прозвище. — Оттачивал навыки рэн... Пожалуйста, не называй меня так. Хисока усмехнулся и, опустив карты в шкатулку, потрепал мальчишку по голове. — Пойдём в столовую. Проголодался, наверное. На белоснежной скатерти стола стали появляться разнообразные блюда. Хисока всегда готовил много, умело и тщательно. Гон уплетал еду с большим аппетитом — не как в тот день, когда, избитый до полусмерти в их битве, он без сил лежал на кровати Хисоки, отказываясь принимать пищу из длинных заботливых рук. Тогда Моро впервые в жизни испугался — вдруг птичка погибнет, так и оставшись ничьей? — Вкусно, — сказал Гон, посмотрев на него. Хисока медленно растянул губы в улыбке. Древние испанские часы лениво пробили три раза. Где-то в гостиной, просвистев, запела зелёная птица.

***

Войдя в дом, Хисока бесшумно затворил дверь за собой. Гон, вероятно, уже крепко спал — время давно перевалило за полночь. Пройдя на кухню, он налил себе воды и с жадностью, залпом опустошил весь стакан. — Ты вернулся, — сонно пробормотали сзади. Моро улыбнулся ещё до того, как повернуться к Гону лицом. — Опять уснул за книгой? — Я не специально, прости. Хисока издал короткий смешок и склонил голову набок, внимательно изучая его. Восхитителен, как всегда. — Пойдём-ка спать, пташка. Растущему организму не стоит нарушать режим сна, — Моро потрепал мальчишку по ёжику тёмных волос. Гон кивнул, подняв на него свои удивительно большие доверчивые глаза. Проходя мимо гостиной, Хисока заметил, что зелёный кенар мирно дремал на тоненькой жерди. Он, как и Гон, довольно быстро привыкал к несвободе.

***

Они сидели на полу у камина, прислушиваясь к переливчатой трели. Красная канарейка пела тонко, горделиво, от звона колокольчика плавно переходя к свисту флейты. Хисока придерживал Гона за талию, властно устроив вторую руку на тонком плече. Его птичка была такой тёплой и маленькой… — А почему зелёная не поёт? — нахмурившись, поинтересовался Гон. — Сегодня почему-то не хочет. — Хисока пожал плечами и, подумав, предложил: — Можешь вынуть её. Кажется, в твоих руках она становится более сговорчивой. Гон так и сделал — открыв клетку, предложил второй птице свой палец. Канарейка звонко пискнула и уселась на него вместо жёрдочки. Гон улыбался, оглаживая салатовые пёрышки. Хисока жадно смотрел на него. — Споёшь для меня? — попросил мальчишка. Птичка повертела головой, взмахнула крыльями, быстро клюнула палец и взглянула на Гона. — Пожалуйста, — добавил он. Зелёная канарейка запела. — Ты управляешься с птицами так, словно сам всю жизнь был птицей, — заметил вслух Моро. — Просто мы друг друга понимаем. Они, как и я, очень любят свободу… — Гон погладил канарейку по спинке, подбадривая. Взгляд Хисоки стал чуть более жёстким. — Не хочешь уже запустить птичку обратно? Мне бы не хотелось ловить её по всему своему дому, — Моро требовательно потянул его за плечо. Гон вздохнул, когда большая рука больно надавила на кожу. Поднеся кенара к клетке, он дотронулся до золочёной дверцы, дожидаясь, пока певчая птица не вспорхнёт обратно на жердь. Створка клетки бесшумно закрылась, когда канарейка всё же сделала это. — Когда мне уже можно будет выйти отсюда? Хисока поджал губы и мрачно посмотрел на него. — Зачем тебе отсюда уходить? Разве здесь тебе не хорошо? — Хорошо, но… Я скучаю по нашим с Киллуа приключениям. Хочу увидеть Курапику, Леорио. Найти отца. Навестить бабулю и тётю… — Не думаю, что это будет проблемой. Ты можешь на время уходить к своим друзьям и родным — я не против. Но при одном условии: ты всегда будешь возвращаться ко мне назад. Между бровями Гона появилась хмурая складочка. — Но как же… — Ты всегда будешь возвращаться сюда, Гон, — рука Хисоки крепко ухватила предплечье. — Я понял… Хорошо, — стиснув зубы, промолвил мальчишка. Канарейки запели в унисон, звуча надрывно и громко. Достигнув высшей точки в туре, их голоса заклокотали, зажурчали и вдруг разом смолкли. Это был первый и единственный раз, когда две птицы делали что-то вместе.

***

Шли минуты, минуты минут, дни недели. Малыш Гон, лучший среди всех его диковинок, по-прежнему продолжал принадлежать только ему. Не то чтобы у пташки был какой-нибудь выбор… Когда он пытался сбежать в последний раз, Хисока случайно повредил ему крылышко. Правая рука Гона заживала полторы недели, заставив Моро серьёзно поволноваться. В предпоследний свой выход наружу мальчишка задержался чуть дольше обычного. Хисоке пришлось тогда нанимать корабль до Китового острова, чтобы убедиться, что с его птенцом всё в порядке. Три мёртвых тела и утихшая жажда крови, определённо, стоили всех беспокойств и треволнений. Гон, вероятно, догадывался, что Хисока, отпуская на волю, продолжает ходить по пятам. И всё равно, зная это, он снова и снова пытался убежать от него. Почему? Зелёный кенар жалобно зазвенел и уткнулся клювом под крылышко. Хисока задумчиво посмотрел на птицу. Редкий экземпляр — чистый салатовый окрас вкупе с богатым мелодичным пением. Он выбирал его под стать своей птичке — единственной в своём роде красной канарейке, певшей звонко и благозвучно. Они жили вдвоём в одной клетке, обе питались одной и той же едой... Вот только почему возникало ощущение, будто он упускает что-то? — Можно я навещу сегодня Курапику? Хисока поморщился, но кивнул, разрешая. — Я ненадолго. Можешь за мной не следить, обещаю вернуться к закату. — Разумеется, — фальшиво улыбнулся Моро. Уличная дверь захлопнулась, оставив его наедине со своими сокровищами. Игральные карты — те, что с птицами на тузах, — лежали в шкатулке нетронутыми. Накрыв клетку тканью, Хисока спрятал улыбку и потянулся к колоде. — К закату, значит… Что ж, буду ждать.

***

Никто не вышел ему навстречу, когда он, войдя в дом, завозился в передней. Комнаты молчали, и тогда ему пришлось заговорить с ними первым. — Я принёс тебе твои любимые сладости. Нет ответа. — Малыш Гон? Молчание. Хисока оставил пакеты на полу, с замиранием сердца продвигаясь к гостиной. Гон сидел у окна, подперев рукой милое личико. Моро шумно выдохнул, слишком впечатлённый моментом. Чертовски красивая птица. — Гон-кун, почему ты сидишь здесь? Простудишься. Мальчишка отнял руку от лица, поворачивая к вошедшему голову. — Мне здесь хорошо. — Вот как… понятно. — Хисока подошёл к дивану, чтобы стянуть с него плед. — Так будет теплее, — улыбнулся он, опуская мягкую ткань на хрупкие плечи. — Спасибо, — бесцветно отозвался Гон, вновь отвернувшись к большому окну. Хисока провёл рукой по тёмным волосам, наслаждаясь покалыванием в подушечках пальцев. Его холодные глаза были прикрыты. Карие глаза Гона тоскливо всматривались вдаль.

***

Хисока не знал, что послужило причиной тому, что Гон наконец-то перестал убегать и проситься к друзьям. Хотя… не то чтобы это вообще имело значение. Гон был с ним, Гон стал полностью его — лишь это было важно. Зелёная канарейка отчего-то вдруг захворала, хотя Хисока ухаживал за ней ежедневно. Холил, пестовал, как дитя, вовремя подливал воду в поилку… Птица редко пела, да и корм клевала нечасто. — Что будешь на обед? — склонившись к Гону, поинтересовался Хисока. — Я не голоден, — отозвался тот. Моро нахмурился. — Что за глупости. Гюдон или рамен? Гон промолчал, отрицательно покачав головой в ответ. — Тогда сделаю рамен. Подходи в столовую через полчаса. Красная канарейка весело чирикнула в клетке. По длинной столовой поплыли аппетитные запахи мяса, приправ и яйца. …Хисока стиснул деревянные палочки до хруста. Гон не присоединился к нему ни через тридцать минут, ни через полтора часа.

***

Окна были открыты, хотя на улице по-прежнему оставалось прохладно. — Нравится же тебе сидеть здесь, — усмехнувшись, заметил Хисока. Гон вздрогнул, вырванный из раздумий, и заёрзал в глубине золочёного кресла. — Если я предложу тебе поесть, ты снова откажешься? — Наверное. — Странный ответ, — Хисока прищурился. — Если я скажу, что ты должен поесть, ты тоже откажешься? Гон повернулся в его сторону и пристально посмотрел в глаза. — Нет. — Так ты поужинаешь со мной? — Если ты так этого хочешь, — коротко пожал плечами мальчишка. Слишком покорный… нет, безразличный? Хисока внимательно наблюдал за тем, как кусочки еды исчезали в маленьком рту. Гон клевал овощи, словно птица, да и ел в последнее время немного. Было слишком тяжело уговорить его съесть хоть что-то. — Если будешь плохо питаться, никогда не вырастешь. Твоё очарование увянет, не успев расцвести. — Понятно. — Гон отставил тарелку и вытер рот рукавом. — Я поел, могу я идти? Хисока раздражённо вздохнул, откидываясь на спинку стула. — Иди, — махнул он рукой. — Можешь хоть целый день сидеть и глядеть в окно. Если ты так этого хочешь, — передразнил он мальчишку. Гон улыбнулся краешком губ и вновь натянул равнодушную маску. Помнится, Хисока восхищался Гоном, а его желание обладать такой редкой птахой было столь сильно, что однажды, после того как все раны у маленькой птицы зажили, он просто взял и оставил её у себя. Без разрешения, но оно ему никогда и не было нужно. Ведь так? Салатовая канарейка жалобно щебетала, мечтая вырваться из тесной клетушки. Хисока не прислушался к ней, предпочтя молча накинуть одеяло на прутья. Окружённая тьмой, птица смолкла.

***

Это было совсем не в стиле Хисоки — просить кого-то сделать что-то, вдобавок даже не ради него. Он просил Гона встретиться с друзьями, посетить родной остров, но… тщетно. Всё без толку. Он просто-напросто тратил на его капризы всё время. Он ведь получил его. Принёс к себе домой. Лелеял, взращивал любовно. Так почему, почему Гон сидел рядом с ним, но словно вовсе здесь не был? Зелёной канарейке была подарена новая клетка. Он с сожалением отсадил её от красной, думая, что, может быть, в этом причина. Может, птица просто не могла привыкнуть жить под одной крышей с кем-то. — Хочешь, куплю тебе что-нибудь? Всё что угодно. Только скажи. — Хисока гладил мальчишку по плечу, уткнувшись носом в колючие волосы. — Не надо, — отозвался Гон голосом, слегка охрипшим от затянувшегося молчания. — Мне ведь не сложно, ты и сам знаешь. Я хочу, чтобы здесь тебе было хорошо. — Моро вдохнул тонкий пряный аромат и улыбнулся. — Тогда свобода, — прошептали ему. — Что? — Подари мне свободу. Рука Хисоки замерла, перестав поглаживать кожу. — Глупости. Ты уже со мной, зачем тебе быть где-то ещё? Гон шмыгнул носом и отвернулся к окну. — Тогда мне больше ничего не нужно.

***

В тишине гостиной раздавалось тиканье испанских часов. Восточная колода лежала на столе неподалеку от Моро, пока он созерцал своё лучшее сокровище — Гона. Гону вот уже пятый день нездоровилось. Хисока думал поначалу: простуда. Да, мальчишка был крепок, но ведь он из дома почти месяц носа не показывал — всё смотрел да смотрел сквозь окно… Хисока злился на себя за то, что продолжал потакать капризам птенца. Наверное, всё же стоило применить силу, заставить хоть раз выбраться из дома, наружу… Как иронично: раньше он применял её для того, чтобы вернуть назад блудную пташку, чтобы пташка понимала — она его. Она только его. Раньше его птица летала, сейчас же даже крыльями взмахнуть не могла. Лишь сидела у открытого окна, тоскливо взирая на небо. Зелёный кенар, посаженный в новую клетку, чирикал редко и жалобно — так, что казалось, будто ему стало не хватать кислорода. Хисока проветривал комнаты каждый день, чистил клетки и исправно давал корм и воду… И всё равно что-то словно бы было не так. Гона лихорадило — двое суток почти. Хисока сбивал температуру, поил его лекарствами, постоянно меняя простыни и одежду, отлучаясь лишь для того, чтобы насыпать еду птицам. На третий день температура спала, позволив Гону прийти в сознание. Первым, что он произнёс, было не имя Хисоки. С его губ слетел почти беззвучный вопрос-констатация: — Я по-прежнему… я по-прежнему здесь? Моро получил его. Принёс к себе, дал уют, тепло и всё, что только Гон ни пожелает. Он даже разрешил ему продолжить общаться с друзьями, так почему… почему его птичка продолжает задыхаться рядом с ним? Неужели он сделал что-то не так? Гон покорно принимал пищу и водные процедуры. Он молча угасал, не расправив как следует крылья. Это не то, чего так страстно желал бы Хисока… Наверное, вольная птица никогда не привыкнет быть чьей-то. Жаль только, понял он это слишком уж поздно. Красная канарейка горделиво зачирикала в клетке. Зелёная с тех самых пор петь перестала.

***

Тёплое майское солнце уже начало тяготеть к горизонту, когда Хисока решился выйти наружу. Правую руку упорно тянул вниз груз золочёного купола. Гон ушёл от него где-то неделю назад, не сказав ничего — да и стоило ли? Моро знал, сознавал всё и так. Он был глупым, глупым, глупым собирателем-взрослым, обещавшим всё, но не захотевшим дать самого главного. Невесело хмыкнув, Хисока остановился и опустил клетку на землю. Пернатый жилец слабо чирикнул внутри. — Вот и ты покидаешь меня, — сказал ему Моро, улыбнувшись печально. Прутья сверкали, ярким золотом переливались на солнце — так, что до боли слепило глаза. Присев, Хисока протянул руку к птице, намереваясь провести ей по спинке. Как уж там делал Гон? Чёрные бусинки блестели, внимательно изучая его. Канарейка не шевелилась, не двигалась, когда он пытался погладить её. Слишком покорная… нет, безразличная? Сердце заныло, ощутив дежавю. Отняв руку, он открыл высокую клетку и проговорил одними губами: — Лети. Кенар в сомнении потоптался на жёрдочке, перелетел вниз и неуверенно приблизился к дверце. — Ну же. Салатовые крылья расправились — и вот канарейка уже вспорхнула в небо, на волю. — Как жаль, что у красиво певшей пташки оказался такой же красивый полёт, — проводив птицу глазами, с усмешкой заметил Хисока. Поднявшись, он подхватил с земли клетку и медленно направился к дому. Янтарные глаза поневоле расширились, когда на мгновение сзади ему послышались чужие шаги. Гон стоял там, далеко, когда Моро резко обернулся к нему. — Зачем?.. — помолчав, тихо спросил Хисока. — Решил, что тебе будет плохо одному, — поправив сумку, неловко ответил Гон. Подойдя вплотную, он взглянул на него своими по-прежнему большими доверчивыми глазами и, всё так же неловко прижавшись щекой, неуверенно обнял руками за талию. Хисока искренне улыбнулся, когда перевёл взгляд с мальчишечьих рук на тёмные ершистые волосы. На голове у Гона сидела слишком знакомая певчая птичка.