Тернии

Когда я вышел из комы — я был уже в центре шторма

      Это не солидно. Это бред. Даже думать стыдно. То, что между ними разница всего в год, значения не имеет, потому что Чонхо — макне, ведущий вокалист, спортсмен и активист. Он принимает то, что у него есть некоторое количество хенов, к которым выказывает что-то вроде уважения. Он проявляет нездоровую прыть на тренировках и преуспевает во всем, что начинает. А Ёсан это Ёсан. Это не плохо, разумеется. То есть он лицо группы, славный парень и все в этом духе, но правда. Представить их вместе уже странно. И Кан, застирывая пятнышко крови на рукаве рубашки, мрачно думает о том, что даже не знает, что страннее: их гипотетические отношения или окровавленные цветы в сливных трубах. Хотя вопрос изначально поставлен неправильно: первое невероятно само по себе, а второе уже край.       По идее он должен сказать об этом Хонджуну или Сонхва, потому что ханахаки может быть романтичным только в том случае (и это все еще нездорово), если речь о какой-нибудь мнущейся парочке, при одном взгляде на которую и так понятно, что они будут встречаться. У Ёсана немного другая история: он попал в крайне больную, паршивую и непрофессиональную западню. Причем последнее его заставляло лишь ненавидеть себя. Так что сообщить, вообще-то, надо, потому что главное, чего боится Кан, так это подвести группу во время какого-нибудь выступления, когда он засмотрится на Чонхо и начнет выкашливать гиацинты. Но он не может. Каждый раз, когда Ёсан приходит к старшим в комнату (разумеется, одного из них там быть не должно) он впадает в ступор и спрашивает о какой-то сущей ерунде. Это глупо, он — здоровый двадцатиоднолетний лоб, который не может сказать даже не о своих чувствах, а о болезни. Ему ведь необязательно уточнять предмет своих симпатий.       Кажется, это единственный период в его жизни, когда он благодарен Хонджуну за отсутствие партий. Главное, чтобы он не был последним.       Еще раз: Ёсан умный, взрослый человек. Поэтому самостоятельно он не идет к врачу, а читает, что пишут люди с форумов. Если честно, от прогнозов он не в восторге, но для Кана это теперь данность, с которой ему нужно мириться, хочет он того, или нет. Поэтому энтузиазма, как у остальных, нет, когда в дверях появляется менеджер и начинает вещать об общей поездке ради съемки какого-то шоу. На тот момент его волнуют две вещи: как проглотить цветы и не задохнуться, а также то, какой Чонхо очаровательный, когда внимательно слушает кого-то с чуть приоткрытым ртом. Ёсан больно щипает себя за руку. Хочется пищать и кашлять, поэтому он переводит взгляд в поисках воды. Краем уха он улавливает, что все мероприятие продлится примерно неделю, и это будет происходить в другом городе, так что, похоже, они будут жить в гостинице. Не то чтобы они не привыкли. В целом, рядовая ситуация. В последнее время Ёсан часто думает о том, что как-то резко восторг от работы для него сменился страданиями по их любимому макне. Это даже несправедливо.       Пока Ёсан глушит воду, он краем глаза наблюдает за остальной компанией: Хонджун, внимательно кивая, слушает наставления менеджера, Сан и Уен восторженно обсуждают планы на совместное проживание (и Ёсан полагает, что Уен предатель), а Чонхо о чем-то негромко говорит с Сонхва и Юнхо, изредка глядя на Кана. Он всегда задавался вопросом, почему именно он. Почему не заботливый Пак, или не Уен, с которым они знакомы и дружат кучу лет и повидали разного. Может, дело в том, что Чхве понимал его на каком-то своем уровне, когда улыбался слишком по-взрослому, ободряюще смотрел на него или вставлял свои пять копеек в спорах в поддержку Ёсана. Он был готов клясться, что они мыслят если не одинаково, то очень схоже.       Всякий раз, когда Чонхо подходит к нему, Ёсану страшно. Чхве выглядит слишком проницательным и странно-опытным, как будто он знает все на свете, и его мысли в том числе. Ёсан совершенно не тактильный, но Чонхо почему-то в курсе, когда к нему можно подходить, а когда не стоит. Им не нужно разговаривать, чтобы понимать друг друга. И в этом вся история. Каждый жест и взгляд может быть воспринят абсолютно точно и верно, но не так, как нужно Кану. Ёсан боится, что в один момент, когда они оба случайно задержатся после практики, Чонхо подойдет к нему и своим до одури красивым голосом скажет: «Я же вижу, что ты влюблен в меня, и это глупости, серьезно». И тогда Кан посыпется.       — Хен? — Ёсан захлебывается водой и укорачивается от мощных ладоней Чхве, — Ты в порядке? — Кан машет руками в знак согласия, пытаясь откашляться. Только б не чертовы цветы, — Мы тут с остальными поговорили, и решили, что все очень устали, чтобы тянуть жребий в последний момент. Так что все распределились, и ты не будешь против пожить со мной эту неделю?       Черт, нет. Это отвратительная идея.       — Да, конечно, — хрипло отвечает Кан, неловко улыбаясь. Чонхо отвечает более уверено, и Ёсан чувствует, как нёбо щекочут крошечные бутоны, — А через сколько мы выезжаем? Я прослушал.       — Ты в последнее время рассеянный, — немного обеспокоенно замечает Чхве. Кан пожимает плечами, отвязываясь, лишь бы сбежать в туалет, — Сегодня в семь вечера.       Ёсан благодарно кивает и максимально спокойно ставит бутылку на стол. Он, стараясь попадать в привычный темп, идет в сторону туалета, но выходит слишком медленно. Чхве немного хмурится, что видит Кан в зеркале. Он давит в себе желание сорваться и побежать. Несмотря на смоченное горло, мягкие соцветия сваливаются комом, который слишком крупный для того, чтобы его выплюнуть или проглотить. Ёсан чувствует мерзкое давление и нехватку воздуха, от которой едва темнеет в слезящихся глазах. Он знает, что звукоизоляция в комнатах для практики паршивая, поэтому максимально тихо пытается хрипеть, лишь бы протолкнуть цветы.       Кан без сил падает на пол и приваливается к раковине, больно ударяясь головой. Приступы стали настолько частыми, что он не сокрушается уже от того, что они происходят. Пока Ёсан задыхается и кашляет, все равно пытается сохранить мутнеющий рассудок, потому что он не может отсутствовать слишком долго. По ощущениям его дерет по двадцать минут, на деле не проходит и пяти. Он, умывшись, и выпив невкусной воды, возвращается к остальным. На замечания о паршивом внешнем виде, отвечает, что у него, похоже, упало давление. Кан искоса смотрит в зеркало на отражение Чонхо и сразу же отводит взгляд, потому что тот сосредоточенно и напряженно хмурит брови, глядя на него.       Это не произошло внезапно. Кан шел к этому долго и методично. Сначала он заметил, что Чонхо сильнее остальных, и ему начало это нравится. Потом Чхве оказался еще и умным, затем знающим свое дело. После выяснилось, что ему импонирует сам Ёсан, и как будто он относится к нему с неким трепетом. Затем свет вырубается, и следующее, что может отследить Кан в их взаимоотношениях, так это то, что он видит крошечные цветы гиацинтов и на него наваливается осознание.       Все следующие дни сливаются в невнятную массу, и Ёсан даже не может вспомнить, сколько длится его вялая агония. Одна его часть, та, где он чувствительный и застенчивый, вопит о том, что хочет защиты от определенного человека, а другая, рациональная, осаживает мыслью о том, что это невозможно.       Все время до того, как они заходят в автобус, Ёсан отгораживает себя от мыслей о том, что ему неделю предстоит жить с Чонхо. Не стоит объяснять, чем отличается житье в одном общежитии и в одной комнате. В этом и причина совершенно оправданного ужаса Кана. Он кидает полупустой рюкзак на колени, забиваясь в угол кресла у окна. Рядом падает Уен и солнечно улыбается ему. Ёсан не может сдержать ответной улыбки.       — Ну что, снова едем вместе? Как во времена стажировки? — относительно тихо спрашивает он, доставая наушники из сумки.       — Ага, могли бы и жить вместе, — ухмыляется Кан, выхватывая из чужих пальцев один вкладыш. Чон виновато поджимает губы.       — Как будто я только для себя стараюсь, — почти шепчет Уен, не глядя на застывшего Ёсана.       — О чем ты? — едва скучающе спрашивает Кан и дрожащими пальцами вставляет один наушник.       — Я имею в виду, ты же не любишь, когда Сан приходит и орет, верно? — он, хлопая глазами, смотрит на него, а Кан понимает, зная Уена, что дело пахнет керосином, — С тобой в последнее время что-то не так, — участливо замечает Чон, — Ты не заболел?       — Переутомился, — губы сохнут, и Ёсан борется с желанием их облизать.       — Аккуратнее, не загоняйся слишком сильно. У меня тут несколько серий «Офиса», посмотрим?       Кан кивает и понимает, что чего-то не понимает. Уена он знает очень давно и очень хорошо (чему даже рад), и то, что все считают его редким балаболом абсолютно не справедливо для Ёсана. Он знает, что если Чон что-то говорит, он делает это не просто так, хотя каждое второе его слово может казаться мусором. Кана бросает в холодный пот от осознания того, что Уен не слепой и не тупой, так что, имея представление о своем друге, может сложить два и два, сделав однозначный вывод о его чувствах к макне. Другое дело, что Чон не любит много думать, так что в его силах непреднамеренно подставить Ёсана, особенно, если он не знает, насколько все паршиво.       Доезжают они в относительном спокойствии, если они в принципе в состоянии быть спокойными. Кан даже не запоминает название города, в котором они находятся, но это не то чтобы глушь, так что ему все равно. Гостиница даже выглядит приличной и в ней вполне уютной, что может заметить Ёсан, пока они ждут Кима, разбирающегося с администрацией. Он возвращается недовольным, и это замечают все.       — Окей, в этот раз у нас все очень всрато, — хмуро говорит Хонджун, — Есть один номер на троих, и два на двоих, но, — он делает паузу и выдыхает, — Один из них с двуспальной кроватью, так что мы в любом случае тянем жребий, — кто-то начинает возмущаться, на что Ким машет рукой, — Юнхо, если бы они могли поменять нам номера, я бы даже доплатил, но кое-кто не удосужился забронировать места заранее, так что имеем то, что имеем.       С взбешенным Хонджуном никто не решается спорить, поэтому все спокойно вытягивают ключи и расходятся. Ёсан говорит, что возьмет кофе, и уходит искать бар. Краем уха он слышит, как Ким причитает рядом с Сонхва: «Трёхместный, блять, номер, ты давно такое видел? Как у них вечно выходит сделать все через…», на что Пак сочувственно кивает. Кан ухмыляется, молясь, лишь бы злополучный номер выпал не ему.       В качестве дружеского жеста он захватывает чай для Чонхо, который любезно предложил поднять его вещи в номер, и когда Ёсан входит в комнату, ему хочется материться.       Одноместная. Мать ее. Кровать.       Не то чтобы у них осталось личное пространство, за все то время, пока они работали все вместе. Никто не считает уже особо зазорным открыть замок на двери и войти, пока кто-то моется. Но Чонхо и Ёсан это отдельная история. Особенно, если сюда прибавляется совместная кровать.       За Ёсаном закрепилась слава невинного ангела (он не понимает, почему), который гипотетически краснеет только при упоминании соития, но это немного не так. Он предпочитает добежать до общежития, чтобы принять душ, чем мыться вместе с Чхве в одной душевой, и отводит глаза, когда Чонхо ломает яблоки, поднимает кого-то и делает другие «сильные» вещи. И вот здесь Кану становится по-настоящему стыдно, потому что он разрешит кинуть в себя камнем за вранье, если скажет, что не представлял, как Чонхо прижимает его своими руками к стене общей душевой так, что у него болит поясница.       А здесь у них буквально одна кровать (и судя по ее размером столкновений им не избежать) и одна ванная, после которой Чонхо будет ходить в лучшем случае в халате по их общей комнате. И он сидит на этой чертовой кровати с таким видом, будто старший здесь он и это не обсуждается.       — Я взял тебе чаю, — констатирует Кан, поднимая руку со стаканом. Чонхо улыбается.       — Спасибо, хен, — Чхве подходит ближе, чем необходимо и берет чай, дотрагиваясь своими пальцами чужих. А Ёсан в том, как брать предметы, разбирается, и он знает, что все эти прикосновения не нужны. И эта улыбка, демонстрирующая уверенность во всем, от которой он наверняка краснеет, тоже не нужна.       — Обращайся, — неестественно-холодно отвечает Кан и думает, где ему можно поорать.       В целом, жить с Чонхо терпимо. Конечно, Ёсан больше не знает, каково нормальное дыхание по ощущениям, потому что горло и легкие постоянно давят цветы. Кроме того, чтобы не думать о том, кто лежит буквально в десяти сантиметрах от него, Кан приобрел пачку снотворного, и спокойно отрубается каждый вечер, но чего-то он не выдерживает. Например, того, что каждое утро просыпается в чужой крепкой хватке, и ему едва не выть хочется от того, что это не навсегда, и вообще его ситуацию не исправит.       — Итак, — тянет Хонджун, поднимая над головой бутылку соджу, — Мы закончили на три дня раньше, так что нам дали выходные и у нас есть, что отметить!       Ёсан вымотан постоянным самоконтролем, так что мысль о том, что он может хотя бы пару дней еще и не работать, несказанно его радует. Они сидят в комнате Сонхва, Кима и Юнхо, а значит, по настоянию Пака, ничего крепче пива им сегодня не видать. Хотя Кан знает, что у Уена, как минимум, есть бутылка мартини, а значит, он сможет наведаться к ним с Саном в комнату и, может быть, хоть порядочно опьянеть, чтобы вернуться к себе и уснуть без снотворных. Спустя пару часов и три бутылки он внимательно слушает Юнхо, который сосредоточенно рассуждает о последней хореографии. При этом он даже не пытается вникнуть в чужие слова.       Когда Уен с Саном собираются уходить, то Чон делает в его сторону такое лицо, словно от того, пойдет ли Кан с ними, зависит, как минимум, его жизнь, и Ёсан решает не рушить надежду хотя бы своему другу. Кстати, Уен теперь точно предатель, и Кан это обязательно запомнит.       — Не хотите прогуляться? — спрашивает Сонхва, хмуро глядя на уснувшего Юнхо. Чонхо мотает головой в качестве отказа, а Ким заметно оживляется, — Ёсан?       — Да ну, не сегодня хен, извини, — отмахивается Кан. Пак пожимает плечами.       Он возвращается к себе вместе с Чхве, и младший делает предложение, от которого Ёсану сложно отказаться:       — Уен любезно поделился джином, а в холодильнике у нас был тоник. Как ты на это смотришь?       Кан находился в пограничном состоянии опьянения: с одной стороны, он понимал, что Чон занялся благотворительностью, о которой его никто не просил, и если он выпьет еще порцию коктейля, то точно не будет дружить с головой, а с другой, он бы в любом случае не отказал Чонхо. Они кое-как разливают по половине жалких остатков алкоголя (Ёсан слишком хорошо представляет, куда ушло остальное) в свои бутылки и заливают газировкой.       — Это даже не джин-тоник, — констатирует Ёсан, глядя на половину литра смеси.       — Найдешь нормальные бокалы, лед и лайм — зови, — широко улыбается Чонхо, глядя на него, и отпивает, — Вообще-то неплохо, — Кан с сомнением смотрит на него, делает глоток и морщится.       — Сука, какой же он горький, — Чхве тихо смеется, а у Ёсана автоматически поджимаются губы.       — А ты любишь послаще? — улыбается он, глядя Кану в глаза, придвигаясь ближе и случайно касаясь руки. Это не двусмысленная фраза. Он шутит. Нет никаких объективных причин, чтобы у Ёсана так билось сердце, и цветы толкались к горлу с такой скоростью. Как не являются причиной прикосновения, крепкие объятия, долгие взгляды и улыбки. Будто Чонхо не замечает синяков под глазами, впавших щек, постоянного хрипа и надежды, с которой Кан на него смотрит. Словно он издевается.       — Знаешь, что-то меня отпускает, схожу я в душ, — сипит Кан и вскакивает с места, шагая к ванной.       Ёсан открывает кран, чтобы шум воды заглушил его хрипы. Опьянение и боль открывают все то, что Кан пытался скрыть даже от себя. Мир, который он уже долгое время видит серым, сейчас как будто приобрел краски с выкрученной насыщенностью и яркостью. Все время он пытался успокоить себя: что он придет в норму, все наладится. Что его чувства — глупость и увлечение, а кровавые цветы не значат, что его легкие медленно разрушаются, и он никогда не получит спасения. Это невероятная дурость — влюбиться в Чонхо, для которого вся жизнь это увлекательная игра, которую он выигрывает. Глаза режет от слез, от осознания того, что все, сказанное Чхве, не больше, чем заигрывание, которое никого ни к чему не обязывает. Не должно, как минимум. Ёсан адски кашляет, словно хочет с цветами выплюнуть легкие, и отчасти это правда. Лишь бы больше не мучиться.       — Хен? Ты в порядке? — Чонхо стучит в дверь, и Кану хочется утопиться в унитазе, потому что он абсолютно не в порядке, и причина этого стоит сейчас за дверью и говорит с ним, — Хен? Я вхожу, — предупреждает Чхве после серии хрипов, которые едва заглушает вода. Ёсан закрывает окровавленный рот рукой, кидаясь к ручке и матеря себя за то, что не закрыл ее на замок, — Твою мать, Ёсан, — голос Чонхо обеспокоенный, и от этого Кану только страшнее. Дверь не запирается, поэтому Кану остается только ослабшим телом придавить ее, и это, разумеется, провальная попытка — Срань господня, что с тобой?       Кан кое-как вырывается из рук, придерживающих его, и досадливо выплевывает цветочный комок в унитаз.       — Это ханахаки? Серьезно?       Ёсан кивает, как под водой, практически ничего не слыша, не видя и не чувствуя. Краем глаза он замечает, что Чонхо выходит, и он в шаге от того, чтобы разрыдаться. Хотя это и не нужно, потому что слезы от давления и боли сами льются по щекам. Острые колени неприятно упираются в пол, и в голове Кана проносится совершенно ненужная мысль о том, что останутся синяки. Цветы вываливаются противными комами вперемешку с кровавыми сгустками и слизью. Горло адски дерет, и Ёсан думает, что вот-вот отключится.       А потом он чувствует чью-то мощную ладонь у себя между лопаток и то, как чьи-то пальцы осторожно сжимают ткань футболки. Видимо, это галлюцинации, потому что вдобавок Кан слышит, как его пытаются успокоить и поддержать бессмысленным набором слов, и этот голос он узнает всегда.       Через некоторое время, когда кажется, что в организме вообще не осталось ничего, Ёсан почти падает без сил, но его подхватывают за плечи, аккуратно укладывая на себя, и протягивают обрывки туалетной бумаги вместе со стаканом воды. Кан хрипит «спасибо», выпивая. Все это время он не видит лица Чонхо, но чувствует, как он гладит его плечи. Ёсану очень хочется уткнуться в чужую грудь и рассказать обо всем. Чтобы Чхве его понял и сделал так, что все это кончится. Они сидят в обнимку еще минут пять, и до Кана доходит: все это время шумит вода, наполняющая ванну.       — Мы можем поговорить об этом позже, — тихо говорит на ухо Чонхо, и дыхание Ёсана на секунду сбивается, — Но сейчас тебе нужно расслабиться и принять ванну.       — Я не могу, — истинная правда, потому что Кан сейчас руку поднять не в состоянии, не то что мыться.       — Я могу помочь? — если бы у Ёсана были силы на удивление, он бы обязательно удивился, потому что неуверенный Чхве это большая редкость.       — Ты еще предложи вместе ванну принять, — Кан понятия не имеет, зачем он грубит, но, наверное, это что-то вроде защитного механизма. Он утратил все барьеры, которые так старательно выстраивал. Так что хотя бы иллюзия отстраненности ему сейчас необходима. Чхве шумно выдыхает.       — Только если ты не откажешься.       Это самый странный вечер в его жизни. Кан даже предположить не мог, что слабый и изможденный страданиями по любимому человеку, он будет сидеть перед ним в ванной и старательно избегать зрительного контакта. Хотя в последнем он не одинок.       В общем-то, Кан всю свою жизнь парень, так что представляет, как парни выглядят под одеждой. Особенно, если он с ними живет некоторое количество лет. Чонхо не исключение. И Ёсан бы обязательно смутился, если бы это произошло в иных обстоятельствах с тем только, что он все еще влюблен в Чхве. Но ему на редкость плохо, и вся эта ситуация настолько сюрреалистична, что это уходит на второй план. Это ведь правда похоже на бред, и, наверное, Кан уже умер и видит всякое.       — Может, ты повернешься? Тебя так не очень удобно мыть, — предлагает Чонхо.       — Меня не нужно мыть, — хмуро отвечает Ёсан, ловя себя на том, что он, похоже, забился в угол ванной, сжавшись. Наверняка жалкое зрелище.       — Ты же говорил, что сам не можешь, — едва раздраженно отвечает Чхве, — У тебя руки в крови и тебе типа надо расслабиться. Давай, хуже уже не станет.       В целом, доводы разумные, поэтому Кан со вздохом поворачивается и чуть не пищит от удивления, когда его за талию притягивает Чонхо. Он упирается спиной в его ноги. Чхве аккуратно, но ощутимо разминает спину параллельно с тем, как трет его вспененной мочалкой, а у Ёсана кружится голова и он наверняка страшно краснеет, по довольно очевидным причинам.       — М, наверное, сейчас мы можем об этом поговорить.       В целом, здесь Кан понимает, что если с ним случится что-то непоправимое в ближайшие пять минут, он не будет удивлен. На самом деле он практически полностью уверен, что Чонхо обо всем догадался и ему только нужно подтверждение. То, что они находятся в их нынешнем положении, дает надежду на то, что Чхве отнесется с минимальным пониманием к его положению. Но сам Ёсан понятия не имеет, что он чувствует, потому что мысли смешиваются в кашу, и, на самом деле, не хочется говорить об этом, а выпить чаю и лечь спать, желательно навсегда. Поэтому он просто кивает.       — Ты влюблен в кого-то настолько сильно, что у тебя появилось ханахаки? — кивок, — Это же не могу быть я? — Чонхо звучит почти напугано, а Кан начинает мелко дрожать, потому что уверен, что ему мерещится надежда в чужом голосе.       — А ты хотел бы? — Ёсан знает, что вопросом на вопрос отвечать невежливо, но он не может сказать это вслух сам. Чхве медлит с ответом, и Кану хочется выскочить из ванной в окно.       — Ну, я бы не хотел, чтобы ты так страдал из-за меня, — Ёсан слышит здесь только завуалированный отказ, потому что следующих слов ждет по ощущениям вечность, — Но я бы хотел, чтобы ты был влюблен в меня.       — Ты серьезно? — низко и хрипло спрашивает Кан, хотя знает, что это бесполезно, потому что Чонхо не может врать, когда звучит как стесняющийся подросток.       — Да. Мне казалось, ты знаешь и избегаешь меня. Ну, так что?       — Я люблю тебя, — Ёсан прячет лицо в руках, потому что даже, когда все определено, сказать это трудно. Он слишком долго держал это в себе, убеждал себя, что это невозможно, поэтому он не верит в то, что это случается с ним наяву. Следующие слова он шепчет, потому что все еще кажется, что Чонхо вот-вот уйдет, презрительно плюнув в его сторону, — Ты поцелуешь меня?       Чхве максимально аккуратно немного разворачивает его, лишь бы не причинить лишней боли и мягко убирает руки от лица и парой пальцев поднимает подбородок. Он смотрит завороженно, так, как Ёсан себе даже представить не мог, словно Кан — статуя Гиацинта, а не вымотанный долгими страданиями, изможденный парень. Он неуверенно кладет руку на плечо Чонхо и тянется, чтобы коснуться его губ и поверить, наконец, что это реальность.       Первое, что думает Ёсан — это необычно. В первый раз Чонхо целуется совсем не так, как от него можно ожидать. Осторожно и аккуратно, совершенно ненавязчиво. Второе — он счастлив. Как будто все, что ему нужно было последние месяцы, так это только то, чтобы Чхве обнимал его, укрывая от всего, так, словно Кан сахарный, и вот-вот растает. На самом деле это не сладко и окрыляюще. Ёсан понимает, что Чонхо сейчас чувствует вкус крови, который кажется диким, а в воздухе стоит аромат гиацинтов, который он обязательно бы ненавидел, если бы чувствовал их запах за время своей болезни. И, на самом деле, последнее, чего хотел бы Кан, так это того, что Чхве винил бы себя за все, что с ним происходило. Хотя, кажется, у них теперь есть возможность все исправить. Ёсан чувствует, как невольно начинает искренне улыбаться и немного смущается, когда видит, как Чонхо прикусывает щеку изнутри, смотря на него.       — Ответишь мне на еще один вопрос? — Кан с готовностью кивает, — Ты хочешь домываться в холодной воде, и ждешь, пока ванна остынет? — Ёсан мгновенно меняется в лице и смотрит исподлобья, на что Чонхо смеется красиво и нежно. Кан никогда этого не слышал, за время их знакомства. Он разворачивается и опирается на чужие сведенные колени, подставляясь под сильные ладони. С каждым разом, как Чхве мнет его мышцы, ему кажется, что к каждой клетке тела возвращается утраченная жизнь, и он едва не мурчать готов. Так продолжается еще минут пять, пока Ёсан едва не засыпает от спокойствия и бессилия, но сквозь поволоку слышит, — Ты же знаешь, как максимально быстро вылечить ханахаки?       Кан открывает глаза. Разумеется, он знает, и вопрос у него скорее в том, откуда это знает Чхве. Вообще, Ёсан в своих фантазиях заходил не дальше объятий или каких-то определенных сцен, чтобы не травмировать себя. Он даже и не думал, что когда-нибудь ему представится возможность сделать это с Чонхо. Кан рефлекторно прикрывает рот рукой.       — Ну, да?       Он чувствует, как чужие колени и лодыжки расходятся, а рука Чхве ложится поперек его живота. Ёсан перестает дышать.       — Если ты не хочешь, я остановлюсь прямо сейчас, — по его голосу Кан понимает, что Чонхо обещание сдержит, но с очень большим трудом. Но не то чтобы он хотел сопротивляться.       — Хочу, но у меня ничего с собой нет, если ты понимаешь, — предупреждает Ёсан.       — Все в порядке, Уен подкинул мне презервативы и смазку с запиской, — шепчет на ухо Чхве.       — Блять, — тянет со смехом Кан, и слышит также тихий смех Чонхо, — Какой же он придурок. Что было в записке?       — «Если он будет нормально ходить, я с тобой не общаюсь», — Ёсан чуть не воет, утыкаясь в сложенные на коленях руки, а обнимающий его со спины Чхве хохочет, — Это дружеская поддержка, ты ничего не понимаешь, — Кан оборачивается и тяжело смотрит на Чонхо.       — Нет, это причина стебать его за синяки на коленках, — он восторженно смотрит на Чхве с осознанием того, что любая его мечта не могла быть и близко настолько хороша. Чонхо ловит его на этом и целует с полуприкртыми глазами.       — Над тобой из-за этого никто издеваться не будет, — успокаивает он и ведет носом по острой скуле.       — Правда?       Ёсан говорит совсем тихо и смотрит в глаза Чонхо, у которого постепенно темнеет взгляд. Это невероятно завораживает. Он вздыхает и сглатывает.       — А ты хочешь подать другим повод? — тихо и хрипло спрашивает Чхве, сжимая руку на пояснице. Кан едва не пищит и смотрит в сторону, чувствуя, как щеки наливаются жаром.       — Только если ты отнесешь меня к кровати, — чуть слышно говорит он и видит, как тяжело и часто дышит Чонхо. А еще чувствует бедром, насколько он попал в точку.       — Я сделаю все, что ты захочешь, — обещает Чхве, и Ёсан ему, в целом, верит. Они снова целуются, на этот раз намного жарче, и здесь Кан начинает узнавать своего тонсена. Ему кружит голову от каждого властного жеста, будь то прикушенная губа, или рука, прижимающая его к телу, лишь бы он не упал в воду. Чонхо снова рассчитывает на победу, но Ёсан, в общем-то, уже отдал ему все свои полномочия. Чхве перемещает одну ладонь на ягодицу и сжимает ее, после чего слышит прерывистый вздох. Он останавливается, хмурясь, и, заметив полотенце, едва не выпрыгивает из ванной. Выходит настолько грациозно, что Кан не то, что возмущается по поводу того, что его бросили, но завороженно смотрит, — Встань? — почему-то неуверенно просит Чхве, и, хотя Ёсан даже не успел выпрямиться, он подхватывает его, кутая в полотенце, словно он не весит несколько десятков килограмм, и его рост не сто семьдесят с лишним сантиметров. Пока Чонхо прижимает его к себе, Кан обхватывает чужую шею руками и тянется за поцелуем. Он буквально в восторге от того, насколько его тонсен сильный, и ему стыдно думать, что он еще может с ним сделать.       Чхве несет его максимально аккуратно, стараясь не задеть стены длинными ногами. Осторожно уложив Кана на кровать, он быстро идет к своей сумке, ища презервативы и лубрикант. Он возвращается, протягивая один контрацептив Ёсану, который все еще сидит с укрытыми полотенцем плечам.       — А мне он зачем?       — Ты не хочешь сказать, что будешь, — Чонхо красноречиво переводит взгляд с Ёсана на свой член и густо краснеет, когда Кан хмыкает.       — Может и буду. Успокойся, тут полотенца раз в день меняют, в любом случае.       Наступает неловкая пауза, и в один момент Ёсан прокашливается, и тянет Чонхо на себя, усаживая рядом.       — Ты же не хочешь сказать, что это у тебя будет в первый раз? — фальшиво-уверенно спрашивает Кан, усаживаясь на чужие бедра. Чонхо отводит взгляд, отчего у Ёсана пересыхает во рту, — Серьезно? — тихо говорит он, ведя пальцами по плечам.       — Да, это что-то меняет? — хмуро спрашивает Чхве.       — Нет, но было бы легче, если б тут у кого-то был опыт. Эм, окей, в любом случае, — едва замявшись, говорит Ёсан.       Они смотрят друг на друга уже не так уверенно. Ёсан облизывает губы, и Чонхо, следя буквально за каждым его вздохом, влажно и глубоко целует его, прижимая к себе. Он пересчитывает пальцами выступающие позвонки и лопатки, отчего Кан каждый раз шумно выдыхает. Пальцами одной руки он зарывается в чужие волосы, а другой держит лицо, обводя черты большим пальцем.       — У тебя очень красивые руки, — Чонхо улыбается в ответ на благодарную улыбку Ёсана, — И губы. Знаешь, что еще их объединяет? — Кан мотает головой, и Чхве склоняется к его уху, — Я хочу видеть их на своем члене, — следующее, что он чувствует, это болезненный щипок на плече и то, как дергается чужой пенис.       — Кошмар, какая дрянь, — смущенным шепотом возмущается Кан, однако, не отстраняясь.       — Но тебе нравится, — хмыкает Чонхо, чувствуя жар чужой щеки. Кан досадливо царапает его короткими ногтями.       В воздухе запах жасминового геля для душа, гиацинтов и можжевельника с цитрусом. Аромат пронизывает их тела, пока комнату наполняют звуки влажных поцелуев и судорожных вздохов, граничащих со стонами. Пальцы Чонхо вдавлены в бедра Ёсана, которого он держит на коленях, пока сидит на гладком покрывале, которое было бы неудобным, если бы не наличие в этой картине Кана. Они старательно и напористо касаются губами друг друга, будто пытаются заполнить все пробелы в их отношениях. Рука Чхве поднимается до белесой поясницы, придерживая ее, когда он в первый раз скользит языком по чужой челюсти и шее, на что Кан издает звук, похожий на скулеж и прогибается. Он в восторге. Чонхо не оставляет его без прикосновений ни на секунду и внимательно следит за реакцией на каждое свое движение, и Ёсан это замечает. Неужели они могли обойтись без этих ненужных страданий? Почему все не могло сложиться проще? Это глупость.       — Ты отвлекаешься, — отмечает Чхве, прижимаясь губами к выпирающим ключицам.       — Прости, я задумался, — хрипло отвечает Ёсан.       — Неужели я не стараюсь? — Кан смотрит на то, как распухшие губы Чонхо растягиваются в улыбке, и, кажется, краснеет еще больше. Его тонсен издает легкий смешок, от которого можно было бы запищать как маленькая фанатка.       Ёсан тонет в том, как сильные руки сжимают его ребра и спину, давят подушечками пальцев на грудь и пресс. Чхве везде: целует и гладит, каждый раз вырывая из Кана новые звуки, которые его полностью удовлетворяют. Он на ухо напоминает ему о недавнем общении, от чего Ёсан щурится и чувствует чужие губы на своих глазах.       — Ты меня смущаешь, — ворчит Кан, наклоняя голову к крепкому плечу тонсена.       — Так в том и смысл, — смеется Чонхо, вздрагивая от того, как Ёсан хмыкает в поцелуй и между делом задевает зубами чистую кожу. Они оба постепенно покрываются испариной, и Кан чувствует это, как и чужой член, который уже некоторое время многообещающе упирается между ягодиц. Он нехотя слезает с бедер Чхве, садясь перед ним на колени между раздвинутых ног. Они до жути неловко смотрят друг другу в глаза.       — Эм, — зачем-то говорит Кан, видимо, лишь бы заполнить паузу, — Не то чтобы я мастер, если что, окей?       Чонхо медленно кивает, завороженно смотря на него, и он выглядит не как мечта многих парней и девушек, а как смущенный школьник. Несмотря на то, что Ёсану определенно льстит такая реакция, ему самому все еще ужасно стыдно за себя. Он облизывает губы и сглатывает, закрывая глаза. Кан нерешительно тыкает в поясницу Чхве, призывая придвинуться к самому краю постели, и случайно выдыхает на чужой член, в ответ на что слышит, как Чонхо шумно втягивает воздух. Кан против воли улыбается. Он на пробу облизывает кончиком языка кожу около головки, и его тонсен выдает то, с чем Кан не планировал столкнуться в своей жизни — он совсем тихо хныкает. Это определённо придает Ёсану смелости, и он берет в рот на всю длину, на которую способен, пряча зубы, и пальцами невесомо дотрагиваясь до яиц, в ответ на что Чхве чуть не хватает его за волосы.       Ёсан соврет, если скажет, что не хотел бы этого.       Работать языком в таком положении сложно, но Кан старательно обводит кончиком выступающие венки, двигаясь вверх и вниз. Никакого темпа, разумеется, нет. Вдобавок Ёсан чувствует, насколько напряжен Чонхо, видимо, чтобы не сорваться и не начать долбиться ему в горло. Однако он едва слышно и низко стонет, так что Кан не в силах ему отказать. Он слезает с сочащегося смазкой члена и поднимает взгляд на Чхве, закусившего губу, и явно находящегося на грани чего-то.       — Возьми меня за волосы, — уверенно говорит Ёсан.       — Что? — хрипло переспрашивает Чонхо. Кан вздыхает.       — Чтобы задать темп.       Просить об этом неловко. Ёсан чувствует, как его сердце готовиться к тому, чтобы выпрыгнуть из груди, и он знает, что Чхве чувствует примерно то же самое, потому что чувствует его пульс. Сначала рука ложится с приятной тяжестью на голову, а потом Чонхо, как будто поняв, что от него хотели, запускает пальцы в его светлые волосы. Кан поднимает взгляд, и ощущает то, как тонсен дрожит от возбуждения. Значит, так и надо, даже несмотря на то, что ему самому жутко стыдно, и он хочет закрыть глаза и лицо руками. Ёсан снова опускается ртом на чужой член и в этот раз ему помогают, периодически оттягивая за волосы. Иногда, когда головка касается нёба, слишком сильно, от чего у Кана темнеет в глазах не столько от неприятных ощущений, сколько от страсти. От этого он смелеет, как сквозь толщу воды слыша стоны Чонхо, которые для него являются показателем качества.       — Хен, все, я сейчас…       Чхве пытается оттянуть его настойчиво и сильно, но аккуратно, однако Кан в последний раз сам максимально насаживается и стонет горлом, создавая вибрацию, и едва успевает отстраниться, когда Чонхо кончает ему на лицо.       — Извини, — смущенно отводит взгляд Чхве, — Отлично выглядишь, кстати, — тихо добавляет он.       — Отъебись, — фыркает Ёсан, вытирая лицо полотенцем. В паху чувствуется уже неприятная тяжесть от излишнего возбуждения, так что каждое прикосновение к члену Кана отдается вязкими волнами.       Чонхо терпеливо ждет и наблюдает, пока Ёсан не ототрет все, и тогда подхватывает под ребра, аккуратно и резко укладывая на кровать.       — Какой же ты сильный, — тихо говорит Кан, завороженно смотря на то, как губы его тонсена растягиваются в хитрой и едва смущенной улыбке.       — Тебе это настолько нравится? — он ставит вытянутую руку рядом с головой Ёсана, пристально наблюдая за тем, как он густо краснеет и отворачивается. Чхве чувствует, как возбуждение постепенно возвращается.       — Какая разница? — почти шепчет Ёсан, потому что эти диалоги между делом смущают, а повышенное внимание к его персоне кажется незаслуженным. Он к такому не привык. Но Чонхо, как будто, привык и к подобной обстановке, и к взглядам, полным обожания, и Кану кажется, что про первый раз его жестоко обманули.       — Просто если тебе правда это нравится, я могу продемонстрировать.       Кан видит, как Чхве задерживает дыхание, когда он поднимает на него взгляд, и, кажется, Чонхо его понимает, когда Ёсан поджимает губы и едва заметно кивает.       Тогда он принимается скользить губами по его уху, слушая вздохи, граничащие со стонами, и ощутимо сжимая бока, впиваясь во вмятины между ребрами. Это как будто наполняет Кана, и он сам пальцами цепляется за чужие выпирающие лопатки и подтягивает ноги, обвивая лодыжками бедра. Это ощущается так правильно, словно они делают это уже не первый год каждый день. Словно ладони Чонхо были созданы для того, чтобы подхватывать спину Ёсана, когда он выгибается от поцелуев в слишком чувствительных местах. А их много, и Чхве делает для себя заметку рано или поздно обнаружить их все. Но определенно не сейчас, когда влажный член Кана периодически касается его живота, и Чонхо слышит сдавленное шипение от не самых приятных ощущений.       Ёсан чувствует, что он напряжен, как будто его тело — один зажатый мускул. Несмотря на то, что Чхве здесь, целует его в живот и шепчет комплименты, Кан не может избавиться от чувства, что это мираж, и сейчас он проснется от кашля и вставших поперек горла цветов. И ведь дышать ему действительно тяжело, хотя, наверняка, от возбуждения. Он не может дотянуться до чужой спины, так что ему остается только зарыться пальцами в волосы Чонхо, и Ёсан дуреет от контраста стальных мышц и мягких, словно кошачьих, волос. Быть того не может. Это точно сон.       Кан напрягается еще сильнее, когда слышит щелчок открывающейся крышки, и резко открывает глаза, когда чувствует пальцы, смазанные холодным лубрикантом, у своего ануса. Он вновь смущается, внутренне подбираясь, когда видит, как Чонхо наблюдает за его реакцией на каждое движение. Выглядит не то что неловко, но даже немного жутко.       — Ладно, я надеюсь, ты готов.       — Знаешь, к пальцам… там, — Кан отвешивает себе моральную пощечину за несуразность, — Нельзя быть готовым.       — В любом случае, я буду аккуратен, — Чхве как будто не замечает заминки, хотя на его губах проскальзывает полуулыбка.       — Ну я наде… — Ёсан не договаривает, заканчивая фразу судорожным вдохом, потому что Чонхо погружает один палец.       — Ты что-то говорил? — издевается макне, на что Кан закатывает глаза и шипит на него.       Тем не менее, Чонхо реагирует почти сразу и, наваливаясь на Кана, упершись рукой о матрас, целует его, в попытках извиниться за дискомфорт. Не то чтобы Ёсан злился, поэтому он притягивает Чхве к себе за шею и открывает рот, позволяя брать верх над ним везде. Через какое-то время, когда Кан привыкает к одному пальцу, добавляется следующий, и Чонхо пытается хоть как-то двигаться внутри него. Ёсан же кусает изнутри губы, в перерывах между поцелуями, потому что ощущение чужих пальцев внутри него кажется чем-то, по-настоящему его дополняющим.       К третьему пальцу он привыкает куда быстрее, но Ёсан однозначно не в состоянии адекватно воспринимать то, как Чонхо двигается в нем своей сильной рукой, раздвигая стенки. У Чхве темп резкий и ощутимый, как будто он пытается достать из Кана душу таким нетривиальным способом, хотя они оба знают, что он бы ему отдал и ее, и себя, просто так. После нескольких минут толчков, поцелуев, и впившихся в плечи ладоней, в номере раздается громкий стон, который Ёсан тут же стремится заглушить рукой. Из-под полуприкрытых век он видит улыбку Чхве, которая ему кажется донельзя пошлой.       — Еще раз.       Однако собственный слабый, близкий к срыву голос, звучит в сто раз постыднее. Чонхо удовлетворяет его еще несколько раз, наслаждаясь видом расслабленного и разгоряченного тела под ним, и вытаскивает пальцы под недовольное бурчание.       — Ты не можешь подождать пару минут?       — Я не хочу ждать пару минут, — фыркает Ёсан и морщится, когда Чхве целует его в бровь.       — Какой ты вредный, — беззлобно говорит он, — Может мне тебя в качестве профилактики вдолбить в этот матрас? — улыбка Чонхо становится еще невиннее, когда Кан хмурится и краснеет.       — В каком стремном порно ты таких фраз набрался, — Чхве наклоняется носом к его носу, — Просто ужас, — совсем тихо добавляет он, открывая губы для поцелуя.       Ёсан ожидаемо морщится, когда в него вставляют член, но в остальном остается невозмутим. Боль не важна, когда он чувствует тепло чужого тела, запах кожи и немного алкоголя, который остался исключительно в качестве ароматизатора. Он чувствует горячее дыхание на своих щеках и широкую ладонь под спиной. Чонхо над ним тяжело дышит, но едва ли не мурчит, и Кану кажется, что он в раю. Затем Чхве начинает двигаться. Технично и ритмично, словно это очередная вещь, которой он занимался всю жизнь. Так правильно, под нужным углом и в нужное время, заставляя Ёсана хвататься за простынь и бесшумно хватать ртом воздух, потому что эмоции и ощущения переполняют настолько, что он может сорвать голос, если решит выпустить их наружу.       Он не чувствует чужого дыхания на скулах и рук рядом, потому что ладонь Чонхо накрывает его и мягко перемещает на член. Кан уже слабо соображает, но, вроде как, толчки прекратились (он надеется, что ненадолго), и Чхве обхватывает его бока, видимо, ожидая, пока Ёсан начнет двигать рукой.       И, кажется, у Ёсана звезды в глазах, ведь все, что он чувствует — как его лопатки вбиваются в покрывало, чужие руки сдавливают бедра, а член проходит по простате так технично, что будь Кан в состоянии, он задал бы ряд вопросов. Он лопочет что-то о том, что уже близко, когда Чхве бьется в него особенно сильно с громкими хлопками и глубоко целует Ёсана, будто хочет его поглотить.       Через некоторое время, когда они оправляются от оргазма и приводят себя в порядок, Ёсан приваливается к боку Чонхо, в ответ на что тот обнимает его за плечо. Оба сидят в халатах на расстеленной кровати.       — Как давно ты понял, что я тебе нравлюсь? — прерывает тишину Чонхо, отпивая джин-тоник.       — Немногим позже дебюта, а ты? — полусонным голосом интересуется Ёсан.       — Со стажировки, наверное, — Чхве хмыкает, не обращая внимания на внимательный взгляд Кана, — Ты всегда был таким красивым и далеким. Как, не знаю, произведение искусства. Я всегда думал, что ты смотришь на меня как на младшего, который много о себе думает. На самом деле, я очень завидовал Уену. Ты с ним не такой, как с другими. Мне всегда хотелось, чтобы ты со мной вел себя также, но ты постоянно закрывался.       — Ну, теперь ты знаешь, что это не так, — говорит Кан, лишь бы что-нибудь сказать. На самом деле ему трудно составлять слова в вразумительные предложения от волнения, — Жаль, мы не поняли друг друга раньше.       — Но сейчас все будет по-другому? — как ребенок спрашивает Чонхо, и Ёсану не остается ничего, кроме как прижаться к нему ближе, — Ты не будешь больше так страдать из-за меня, хен.       Кан мягко улыбается.       — Я тебе верю.