Голодный дом

Ты знаешь, мы никогда не умрём, Мы останемся солнцем над городом этим, Где люди всегда говорят о своём, Не помня, что где-то пылают планеты, Горят континенты, и рушатся судьбы. Песня группы "Помни имя своё" - "В комнате тихо"

Как легко все дается, когда ты молод, умен, хитер и совершенно не знаешь, что такое кнопка «STOP». А чувство самосохранения при рождении вообще не участвовало в комплектации. Кажется, что горы — по пояс, а море — по колено. Именно так себя ощущал в этом мире Джонатан Майерс — двадцатитрехлетний журналист, знаменитый на весь Свиштэн Гардэнс своей поразительной удачливостью в нахождении сенсаций. То «случайно» выйдет прогуляться и застанет мэра в пабе, обжимающегося с афроамериканцем в два раза больше его и массивнее. То заглянет на темную улочку «кошек покормить» и узнает, что парочка местных полицейских сотрудничает с поставщиками таблеточек наркотического свойства. То вообще «из своего окна выглянет», а в доме напротив трое мужчин насилуют несчастную девушку. Джонатану везло, как никому другому, он умел так виртуозно находить приключения на задницу, что сами эти «приключения» даже толком понять ничего не успевали, как уже оказывались под прицелом десяток камер и/или пистолетов. Вот уже почти месяц Джонатан откровенно скучал, ему совершенно некуда было засунуть свой длинный любопытный нос. Обыденные истории типа угона автомобиля очередного приехавшего «погостить» в их город чиновника или убийство проститутки — Стеллы, Джессики, Кассандры — да сколько их уже было за этот месяц! Тоска. Неинтересно. Никакой сенсации! В этом плане Джонатан был наркоманом, как люди, сидящие на коксе. Его уже неделю жутко ломало, не хватало острых ощущений, мозги требовали головоломок, хотелось азарта, веселья, страха в конце концов. Майерс просто подыхал от приевшихся новостей! В начале октября, когда Джонатан от безысходности и нудных, серых будней бестолку катался по городу на своем байке, он услышал одну странную вещь от местных кумушек. А там, где творились странности, для Джонатана творилась сама жизнь. Уловив отрывками что-то про «Голодный дом», как его прозвали жители города, Джонатан решил подойти поближе и осведомиться. Чутье подсказывало ему, что здесь зарождается нечто крайне любопытное. — Милые дамы, — галантно начал Майерс, — могу ли я поинтересоваться, о чем вы только что вели беседу? — Ох, Вы нас слышали молодой человек! — женщины подобрались, заулыбались, стреляя глазками. «Конечно, я вас слышал, сплетницы! Сейчас я у вас быстренько все выведаю!» — раздраженно подумал Джонатан, ему не терпелось. — Вы же знаете ужасные случаи, происходившие в «Голодном доме»? — Жуткое место! — широко распахнув глаза, всплеснула руками вторая кумушка. — Ну и? Что же там такое? — поторопил журналист. — Да говорят, что у него новый хозяин. Представляете! Что же это за человек, который, зная дурную славу Дома, не побоялся купить его и жить в нем? — женщина испуганно покачала головой. «Ох уж эти мне чрезмерно эмоциональные дамочки.» — мысленно проворчал Джонатан и произнес уже вслух: — А вы уверены, что он там живет? — Конечно, Мари своими глазами видела его за воротами! Да, Мари? — Истинно! Видела его, стоящего в тени деревьев! — так быстро закивала эта самая Мари, что Джонатан подумал, как бы у нее голова не оторвалась. — А вы знаете о нем что-нибудь? Имя? — Подождите-ка… Такое имя звучное Дэнни Дункель… Данкел… Нет. Как же? — задумалась первая кумушка. — Дукет! Дэнни Дукет! — спустя несколько секунд выпалила Мари. — Точно, так и есть, Дукет. — подтвердила другая женщина. — Дэнни Дукет, говорите… — ухмыльнулся Майерс, сверкая хитрыми глазами в предвкушении чего-то новенького. Сенсации! ********** Покинув общество кумушек, Джонатан Майерс отправился искать информацию на этого Дэнни Дукета. Интернет, телефон и достоверные источники в виде парочки проверенных годами информаторов стали его компаньонами. Он потратил шесть часов. Шесть! И не нашел почти ничего. Никто не знал этого Дукета. «Да черт возьми! Он что, из воздуха материализовался?!» — бесновался Джонатан. Огонь любопытства горел в его груди, подгоняя действовать быстро и решительно. Ему было необходимо узнать хоть что-то. *********** Два часа ночи. Луна спряталась за облаками и город погрузился в таинство мрака, скрывавшее от посторонних глаз то, что им не нужно было видеть. Джонатан Майерс обходил высокую ограду «Голодного дома», — «Какой это, к черту, дом?! Самый настоящий особняк, замок!» — подсвечивая свой путь массивным ярким фонариком. Наткнувшись на огромные ворота, высокие, тяжелые, завораживающие — такие эпитеты возникли в голове у журналиста — он подергал за них, но они предсказуемо не поддались его потугам, даже не пошевелившись. Джонатану на мгновенье показалось, что резные кленовые листья заколыхались на ветру, но он тут же моргнул, и видение пропало. Однако ощущение, что за ним наблюдают, не покинуло журналиста. Он заозирался, может, действительно его кто-то заметил? Но нет, никого в округе не было, шоссе пустовало. Что делать? Как попасть внутрь? Журналисту нужно узнать правду! Плющ! Густой плющ оплетал каменную ограду Дома, его стены, метра два с половиной в высоту. Ведь по нему можно залезть! Да, опасно, и наверняка будет тонна неприятных ощущений, но когда Джонатана это останавливало? Пару минут спустя он уже преодолел половину пути, шипя и сыпля скверными словечками. Вот наконец он сидит на ограде и собирается мягко, как кот на свои подушечки, спрыгнуть на траву, но зацепляется ногой за чертов жгущий тело плющ и летит вниз. С грохотом рухнув на землю, Джонатан сильно ударился спиной и затылком и, стремительно теряя связь с реальностью, отключился. Джонатан, так сильно желавший оказаться в стенах Дома, остался без сознания, один, совершенно беззащитный перед тем, что таило в себе это место. А за закрытыми окнами особняка мягко колыхались шторы, словно летний ветерок лениво играл с ними. В самом большом окне третьего этажа мелькнула тень… А может это только иллюзия, созданная ночным мраком? Образы… Расплывчатые, разноцветные, звонко смеющиеся и улыбающиеся ему. Образы зовущие, манящие его за собой к яркому солнечному свету, к сочно-зеленым полям нежно любимой и с болью хранимой в сердце Швейцарии — страны его детства, его сказки и трагедии одновременно. Джонатан чувствовал, как кто-то тянет его за руку и кричит против ветра: «Mon ami, suivez-moi!». Он узнал этот голос, голос его дорогой Евы, его лучика света. Чистейшая душа. Он отчетливо увидел перед собой ее улыбающееся лицо. Ах, что это была за улыбка! Искреннее счастье видел в ней Джонатан. А глаза! Глаза малютки словно светились изнутри такой жизненной силой, такой добротой и всепоглощающей любовью, сверкая на ее лице, как два сапфира на белом песке. Джонатан почувствовал себя все тем же семилетним ребенком, нет, он был им в этот момент. Бегущим по полям блондинистым мальчишкой с широко улыбающимся ртом так, что казалось, он вот-вот порвется, в попытке догнать своего белокурого ангела. Но сестра-близнец всегда была на шаг впереди, или это Джонатан не хотел ловить ее, не хотел, чтобы их вечный бег заканчивался. Всё, чего он желал — застыть в этом мгновении, любоваться эмоциями на, по сути, своем же лице с более тонкими чертами, изящными и хрупкими, словно фарфоровыми. Ева выглядела так, словно сама богиня Афродита при рождении коснулась ее макушки поцелуем. Она была ангелом для всех. Мягкая, нежная, такая же прекрасная и трепетная, как капля росы по утру в первых лучах восходящего солнца. Ее смех всегда переливался колокольчиками в их доме, духом радости и веселья проникая в сердца, заставляя улыбки светиться ярче. Для Джонатана она была всем. Самым любимым существом на планете. И пока она жила, сияла и одаривала этот мир своей любовью, жил и он. Как им было хорошо вместе! Сейчас видения прошлого накатывали на Джонатана теплыми морскими волнами, и он снова и снова переживал все те мгновения счастья, что бережно хранил в своем сердце вот уже пятнадцать лет. Однажды они с Евой взяли у мамы из сумочки зеркальце, пока та спала, и с тихим смехом пускали по комнате солнечных зайчиков. Тогда на сестре было небесно-голубое платье, делающее ее глаза еще прекраснее, и Джонатан не мог наглядеться на нее. И хотя он видел эти глаза в зеркале по сто раз на дню, одни на двоих, но именно в глазах Евы мальчик находил саму жизнь, она струилась в них, игриво мигая бликами света. Следующее видение было неожиданным, Джонатан такого даже не помнил. Ева стояла у изголовья родительской кровати, на которой мирным сном спала приболевшая тогда мама, и ласковой маленькой ладошкой касалась ее волос, словно успокаивала, охраняла ее сон. «Ангел!» — подумал тогда мальчик, замерев в дверях, стараясь успокоить бурю, поднимающуюся в груди, комом подступающую к горлу, ведь мужчинам не положено плакать, а Джонатан уже мужчина! Он сильный и храбрый, он защитник! Защитник своей хрупкой Евы, в чьих волосах плясала сама радуга. «Почему все должно было так случиться? Почему она, почему не я? Почему не я?! Она не заслуживала этого!» — все внутри Джонатана кричало от боли и несправедливости. Как же он тосковал по своей Еве! Она была нужна ему! Каждую ночь, каждую чертову ночь он стонал и выл, как волк на Луну, боясь сомкнуть глаз. Тогда бы в его сны пришла она, та проклятая пятница, события которой он помнил до мельчайших подробностей. В последнюю пятницу октября 2001 года день не задался с самого утра. Сильнейший ливень начался еще до того, как Джонатан проснулся. Кровать Евы, располагавшаяся прямо над ним, пустовала. Почему-то в тот момент мальчика сковал жуткий холод, он поежился, раскрывая одеяло и опасливо ступая ногами на ворсистый бежевый ковер. Он пересек расстояние до двери и тихо приоткрыл ее, щурясь от яркого света, резко ударившего в его глаза. — Ева? Мама? — позвал Джонатан. В ответ раздался тихий плач. Когда его глаза привыкли к свету, взгляд мальчика хаотично забегал по гостиной в поисках источника всхлипов. Когда он наткнулся на маленький, сжавшийся в комочек силуэт в углу комнаты, его сердце остановилось на мгновенье, чтобы тут же пуститься в бешеный пляс, а мир потерял все краски и стал не ярче серого бетона на подъездной дорожке у дома мистера Харпера, их любопытного соседа. — Ева! — Джонатан кинулся к сестре, тут же обхватывая ее своими маленькими руками и крепко-крепко, насколько хватало сил, прижимая к своей груди. — Ева, почему ты плачешь? Поранилась? Тебе больно? Скажи хоть слово, Ева! Мальчик отчаянно звал ее по имени, но Ева только сильнее сжималась и качала головой, не показывая ему своего лица и не отвечая. Джонатану казалось, что он сейчас сойдет с ума, так ему было страшно за сестру, он даже не замечал, что слезы уже заструились по его щекам. — Папа… — в какой-то момент почти простонала Ева. И столько боли было в каждой произнесенной ею букве! — Папа уехал. Они с мамой кричали друг на друга ночью. Так кричали, будто ненавидели друг друга, Джони! А потом он уехал, сказав, что больше не может терпеть это все. — Что все? О чем он говорил? — в какой-то момент Ева, сжавшаяся, как улитка в своем домике, расслабилась и подалась навстречу брату, стискивая свои ручки у него за спиной, словно боясь, что он вдруг исчезнет. — Он так страшно кричал, что я не смогла разобрать ни слова. И мама… она заперлась в комнате. Я стучала, но она не вышла. — Но почему ты меня не разбудила, Ева? — Джонатан знал, что не получит ответа на свой вопрос, ведь он и сам был таким — радовался вместе со всеми, а страдал всегда в одиночестве. Ева лишь едва заметно пожала плечами. Брат и сестра просидели вот так в тишине, обнимая друг друга и молча поддерживая до тех пор, пока Ева не перестала дрожать. Тогда, взявшись за руки, они подошли к двери родительской спальни и стали звать маму, сначала тихонько, затем все громче, потому что она не отзывалась. По мере нарастания громкости их голосов паника, зарождаясь где-то в глубине сердца Джонатана, стремительно овладевала им. Они оба не понимали, что происходит, и почему родители, так сильно любящие их и друг друга, вдруг разругались. Ева и Джонатан провели несколько часов на холодном паркете под дверью, за которой скрывалась от всего мира их мама. Когда ветер и резкие струи дождя, беспощадно хлеставшие все на своем пути, словно тонкие плети, стали еще свирепее, дверь в спальню неожиданно приоткрылась, и на пороге появилась женщина в длинном домашнем платье нежного персикового цвета. — Ева, Джони! Вы почему сидите на полу? — серо-голубые глаза их матери широко распахнулись в ужасе. Забавные настенные часы с энергичной на своем посту кукушкой пробили семь вечера. Джонатан сидел в теплой воде в ванной, напаренной после купания Евы. Он услышал звонкий голос сестры, что-то доказывающий так упрямо, как могла только она, когда ей чего-то безумно хотелось. Мальчик понял, она спорила с мамой, но не мог разобрать, что именно они говорили друг другу, слышны были лишь обжигающие интонации. Через несколько секунд Ева хрипло что-то выкрикнула, видимо, сорвав голос, а затем Джонатан услышал мгновенно ставший в десятки раз громче шум неистового ливня и хлопок входной двери. Он тут же выскочил из ванной и побежал на звуки мокрый и голышом. — Ева! Ева! — отчаянно кричал Джонатан, но ливень поглощал его осипший от страха голосок. Нагие стопы утопали в вязкой земле. Тело мгновенно продрогло под ледяным потоком, мокрые волосы свисали слипшимися сосульками и лезли в глаза, но мальчик не замечал этого, шокировано уставившись вдаль, сквозь пелену дождя. *************** — Eve! O mon âme! — Джонатан с криком и в холодном поту подорвался на широкой кровати, тяжело дыша, бездумно шаря глазами во мраке незнакомой комнаты, все еще переживая явление ему призраков прошлого. Резкая боль в ребрах тут же отрезвила его, заставляя замереть на секунду и с длинным выдохом сквозь стиснутые зубы медленно опуститься обратно на кровать. В панике Майерс нащупал пальцами бинты, плотно и туго сковавшие ребра. «Поломаны!» — понял он. — «Но где я, черт возьми?!» Пролежав еще с десяток минут, которые потребовались ему, чтобы прийти в себя, Джонатан с особой осторожностью поднялся, игнорируя тупую боль в ушибленном затылке, и, почти успешно справившись с головокружением, подошел к большому, во весь его рост, зеркалу в резной старинной раме. Взгляду предстал слегка осунувшийся, болезненно выглядящий молодой человек, высокий и статный, светлые курчавые волосы все так же топорщились в разные стороны, а глаза с окаймленными карими радужками узкими зрачками смотрели обеспокоенно и немного испуганно. Джонатан моргнул, чувствуя сильный дискомфорт, приносимый линзами, которые он снимал только на ночь, чтобы наверняка не видеть то, что скрывалось под ними, известное лишь ему одному. Неожиданно он ощутил потребность скорее снять их, но одернул себя здравой мыслью. На данный момент не линзы были главной его проблемой. Дойдя до двери, Майерс резко дернул ручку, облегченно выдыхая. Не заперто. Схватив со спинки кресла свою рубашку и накинув ее, он вышел из темной комнаты в коридор, окутанный мягким светом от настенных светильников, по обеим сторонам которого находилось множество дверей. Поборов свое любопытство и не став заглядывать за них, Джонатан направился прямо в конец коридора, рукой держась за ребра с левой стороны. — Есть тут кто-нибудь живой? — громко произнёс журналист, и его голос эхом отразился от стен и высокого потолка, только способствуя усилению головной боли. — Черт… Пару минут спустя он ворвался, если черепаший темп его шага вообще можно так назвать, в просторный зал, в глубине которого мирно пылал огонь в камине, приятно потрескивая поленьями. — Обитатели этого дома вымерли?! — разочарованно всплеснул руками Джонатан и тут же схватился за больные ребра, с тихим стоном приваливаясь к стене, претерпевая неприятные ощущения, резко пронзившие затылок. В этот же миг раздался скрип, журналист испуганно дернулся, услышав за спиной низкий голос, и ударился виском о металлический предмет, выступающий из стены. Еще никогда неодушевленный светильник, даже и не подозревающий о своей смертоносной силе, не был так близок к убийству человека. Приступ боли настолько сильный, что потемнело в глазах, заглушил восприятие реальности. Джонатан, придя в себя сидящим уже в кресле, мог лишь быстро моргать в попытке сфокусировать зрение. Голова еще кружилась, не позволяя покрутить ей из стороны в сторону, чтобы выяснить, как он оказался в таком положении. Ему осталось просто закрыть глаза и ожидать, пока звон в ушах прекратится, тогда он сможет разобрать слова, в данный момент произносимые чужим голосом. Голос затих, и Джонатан вдруг вновь почувствовал, насколько сильно ноют ребра от того, что повязка на них стала затягиваться все туже. С тихим стоном он вцепился пальцами в подлокотники кресла, стойко перенося неприятные ощущения. Благо голова болела сильнее, перетягивая внимание на себя. -…но доктора Вам стоит посетить и немедленно. — Джонатан наконец смог расслышать что-то сквозь шум крови в ушах. Майерс с трудом разлепил глаза, тут же щурясь от ударившего в них света, пусть и приглушенного, но вызвавшего сильную резь. Немного привыкнув, он с трудом разглядел мужскую фигуру, стоящую перед ним на коленях и протягивающую руки к его ребрам. «Кто это? Где я?» — озадачился Джонатан, смаргивая пелену. В следующий миг на него нахлынули воспоминания, заставив болезненно поморщиться. Вот он среди ночи рыскает вокруг «Голодного дома», намереваясь выяснить правду об одном мутном типе — хозяине Дома Дукете. Вот он, наплевав на все рамки приличия, лезет по ограде, цепляясь за густой плющ, раня свои руки и даже лицо, растение наверняка располосовало их длинными царапинами, поэтому они неприятно тянут и чешутся. Что было дальше? Ах да, он позорно свалился с высокой стены. «Вот от чего так болит все тело. А голова? Неужели сотрясение заработал? Очередное…» Джонатан всмотрелся в лицо мужчины напротив. Упорно игнорируя расплывающееся пространство, он сосредоточился на чертах человека, медленно скользя по ним любопытным взглядом, подмечая каждую деталь чужой внешности. В глаза сразу бросились острые скулы. «Наверняка на эти скулы сбежались бы все кумушки города», — промелькнуло в мыслях Джонатана. Выше — крючковатый нос и близко посаженные глаза, цвет которых Майерс не мог разглядеть из-за света, падающего на мужчину со спины. «Такие черты… наверняка по его лицу никогда нельзя понять, какие эмоции он испытывает. К чему этот хитрый прищур?» — недоумённо склонил голову Джонатан, тут же вздрагивая от болезненных ощущений, — «Тц… Понял, что я его разглядываю? Черт.» — Где моя камера? — прохрипел журналист не своим голосом и тут же закашлялся, — Воды… Через мгновенье в его руки всунули граненый стакан, холодный и гладкий наощупь. Джонатан мягко провел по граням подушечками больших пальцев, затем медленно поднес его к пересохшим губам, начиная жадно глотать ледяную воду, позволяя парочке юрких капель скатиться по его подбородку на шею, очертить кадык и, нырнув вниз по обнаженной коже груди, впитаться в повязку. Стакан полностью опустел, и блондин согнулся, хватаясь за ребра, его грудь заходила ходуном в тяжелом дыхании, от чего ненадолго притупившаяся боль снова напомнила о себе. Джонатан сильно нахмурился, мысленно проклиная свою беспомощность, хотя прекрасно понимал, что тело страдает от дурной головы. Уловив непонимание на лице мужчины, — «За сорок? А может и старше.» — Майерс вдруг вспомнил, что он культурный человек. Криво улыбнувшись, скорее оскалившись, выдавил из себя уже более-менее похожим на свой голосом. — Вы Денни Дукет? — Ваша сообразительность была бы похвальна, если бы мы не учитывали тот факт, что Вы залезли в мой дом, как вор. И вряд ли сделали это, не зная, кто в нем живет. Услышав в слишком замысловатом для его сонного мозга ответе подтверждение, Джонатан насторожился, его тело напряглось, но было слишком ослаблено, чтобы держать осанку дольше пары минут, и вскоре оно вновь расплылось по креслу. Глаза упорно слипались, не позволяя Майерсу нормально следить за своим оппонентом, а потому он пропустил тот момент, когда мужчина вновь оказался перед ним. В следующее мгновение он почувствовал укол в плечо, лишь слегка дернувшись в ответ, почти не способный реагировать на внешние раздражители, поскольку все тело болело куда сильнее. — Что вы делаете? Что вы мне вкололи? — возмутился было Джонатан, на деле же бормоча тихо и невнятно, потому что язык ощущался разварившейся сарделькой. Пытаясь рассмотреть так интересующего Джонатана, как журналиста, Дукета, он и сам не заметил, как начал проваливаться в спасительную темноту сна, где физическая боль уступает место душевной. ********* Джонатану четырнадцать. Он стоит в полицейском участке и упорно пытается достучаться до сознания детектива, сидящего за столом напротив. — Молодой человек, — лениво бормочет явно не выспавшийся детектив, — с момента пропажи Вашей сестры прошло уже семь лет. Мы не будем продолжать ее искать, она и так числится пропавшей без вести. — Пропавшей без вести? К черту! Она жива, я это знаю! Мы близнецы, у нас есть особая связь, всегда была! — распаляется Джонатан в страхе, что его сестра где-то совсем одна, а они прекращают поиски, — Я знаю, что она жива и ждет меня. Вы не можете так с нами поступить! — Да что вы себе позволяете, молодой человек! — истерично взвизгнув, вставляет свои пять пенсов секретарша. — Успокойтесь, Равена. — повелительно произносит детектив, от чего женщина резко замолкает и возвращается в свое кресло пристыженная. — Где Ваши родители, мм… Джонатан? — Они умерли, сэр. — четко выговаривает парнишка, высоко держа голову. Детектив понимает, что даже это не сломило ни его самого, ни его решимость найти сестру. Джонатан добавляет уже тише. — В авиакатастрофе. Два месяца назад. — Значит, Вы сирота и сейчас проживаете в детском доме? Как ты вообще оказался в Америке, парень? — так же тихо вопрошает детектив, наклоняясь ближе к Джонатану. — У меня здесь дед. Отец матери. Она была родом из Орлеана. — парнишка устало плюхается на стул напротив, но взгляд, которым он одаривает детектива, остается все таким же упрямым и мрачным. «Не отступится!» — обреченно понимает Смит, который после ночной ссоры с женой поспал всего пару часов. — Ладно, парень. Мое имя Томас Смит. Я постараюсь притормозить закрытие этого дела, но ничего не обещаю. Если что обращайся ко мне, вот моя визитка. — он протягивает Джонатану замызганную белую картонку, и тот быстро прячет её во внутренний карман дорогой кожаной куртки, подаренной ему матерью перед самым отлётом на проклятые Филиппины. ********* На этом видение оборвалось, и Джонатан очнулся в том же помещении, в том же кресле, сидящим на котором запомнил себя в последний раз. Чувствовал он себя немного лучше, голова болела не так сильно, а может ему это только казалось. За широким окном неярко светило солнце. «Уже за полдень!» — подумал Джонатан. Он не знал точно, какое время дня было, когда он просыпался в прошлый раз. Подниматься на ноги он пока не решился, кто знает, что ему вколол этот мужчина, хозяин Дома. — Дукет? — на пробу позвал Майерс. Голос не оказался хрипом, как в прошлый раз, — Денни Дукет! — он крикнул громче, следом от чего-то расплываясь в довольной улыбке. Ему нравилось, как звучало это имя, произнесенное его голосом. Помолчав пару минут и сконцентрировавшись, он смог уловить отдаленные звуки чужого разговора. «Интересно, кого Дукет там обхаживает?» Внимательно прислушиваясь к приглушенным голосам снаружи, Джонатан параллельно осматривался, пользуясь тем, что хозяин Дома занят. Он сидел в большом, мягком кресле грязно-красного цвета, не слишком элегантном, но очень удобном. Под спину была подложена подушка, а на коленях покоился зеленовато-серый плед, разделенный красными полосами на большую клетку. Взгляд Майерса переместился влево, медленно скользя по полкам с книгами, папками, дисками, картинами в рамках и не весь бог чем еще. Затем он наткнулся на интересного вида камин, почти слившийся со стеной, окаймленный деревом приятного светлого цвета. В нем слабо потрескивали небольшие бревна с округлыми боками, и мягко танцевал огонь. Он завораживал, приглашая наблюдать за пластичными и хаотичными движениями маленьких язычков пламени. Справа от камина Джонатан вновь обнаружил полки, заставленные книгами различного объема — от тоненьких методичек до толстенных справочников, их корешки были расставлены по цветам. «Похоже, этот Дукет перфекционист». Журналист присмотрелся, пытаясь разглядеть надписи на одной особенно толстой книге насыщенно синего цвета: «Нейрохирургия. Медицинский справочник». «Нейрохирургия? Он врач? Надо же… Хотя…» — Джонатан ощупал ладонями свои перемотанные бока, — «Да уж. Неудивительно, что он так ловко наложил повязку. Любопытно.» Прямо напротив его кресла располагалось еще одно: массивное, кожаное, черного цвета, на неожиданно тоненьких металлических ножках, которые, казалось бы, должны были треснуть под весом этого монстра. Смотря на предмет мебели, Джонатан понял, что он чем-то напоминает своего хозяина — Денни Дукета. Возможно, своей экстравагантностью, или тем, мысленно провел сравнение парень, что такую массивную фигуру поддерживают обманчиво хрупкие ножки, словно накопленный годами опыт, который хранит в себе на первый взгляд тонкое тело Дукета. Джонатан видел это во взгляде мужчины в прошлый раз. Майерс тряхнул головой в попытке выкинуть зеленоглазое видение из своих мыслей. Справа от черного «монстра» находился небольшой квадратный стол с тремя стульями, выглядящими так, словно они были не из этой эпохи. На каждом лежали маленькие подушки для удобства, на двух из них были оставлены, вероятно хозяином, плоская книга и лист бумаги с напечатанным на нем текстом, но шрифт был слишком мелким, чтобы Джонатан мог хоть что-то разглядеть со своего места. — Хочу вас спросить, все ли в порядке с тем субъектом? — в мысли парня вдруг ворвался тихий, вкрадчивый голос. Джонатан вновь настороженно прислушался, поняв, что речь идет о нем. Раз слова стали различимы для него, значит, беседующие приблизились к месту его нахождения. — Не потрудитесь ли Вы мне объяснить, — в тоне Дукета была слышна с трудом сдерживаемая ярость, — с каких это пор моя личная жизнь интересует полицейских? «Дела… Да он выкручивается. Но мне еще рано уходить отсюда. Слишком он загадочный тип. Слишком соблазнительно.» — усмехнулся Майерс и продолжил шарить взглядом по комнате. Стол не был пуст. В центре его выстроились пара стаканов, какие-то банки и подставка для пробирок со вставленными в нее чистыми склянками. Рядом стояла стопка из четырех толстых книг. «Белый, синий, фиолетовый, черный…» — машинально перечислил про себя Джонатан. На разноцветную стопку оперлась тоненькая зеленая папка, призывно распахнутая. Майерс, как и любой другой журналист, отличавшийся непомерным любопытством, тут же подскочил настолько быстро, насколько это вообще было возможно в его положении, позволяя пледу соскользнуть вниз по его ногам, и засунул свой нос в измятые чужими пальцами листки, видимо, не раз уже прочитанные. «Человеческая психика.на-на-на.ага.нестабильное состояние…ммм. О! Диагноз… что у нас тут?» — глаза журналиста довольно блеснули. Он нашел нечто крайне интригующее! — Что Вы делаете?! — суровый окрик заставил Джонатана сначала мелко вздрогнуть, а затем замереть на месте в полусогнутом, неудобном положении. Голова его медленно повернулась влево, и он столкнулся взглядом с хозяином Дома, глаза которого в тот же момент опасно сузились, дыхание стало из отрывистого и шумного еле слышным, а на скулах заходили желваки. Джонатана бросило в жар. Его щеки покрылись едва заметным румянцем стыда. Его впервые поймали на горячем, и он очень сомневался в том, что Дукет настолько глуп, чтобы не обратить внимание на положение Майерса и не понять, чем тот занимался в его отсутствие. «Сейчас грянет буря.» — промелькнула мысль, и Джонатан медленно выпрямился, напряженный, как струна, и начал опасливо отходить назад, словно стоящий истуканом Дукет физически напирал на него, пока не уперся спиной в очередные полки, заваленные тонной бумаг. Он оперся рукой о поверхность сзади, и на пол полетела стопка папок. Майерс вновь замер, поскольку еще с походов в зоопарк усвоил одну простую истину — нельзя мельтешить и показывать страх перед взбешенным зверем, для него такое поведение, как красная тряпка для быка. Один только взгляд парня бегал с каменного изваяния, бывшего несколько секунд назад Денни Дукетом, на выпавшие из папок и разлетевшиеся по красному в грязно-зеленый узор ковру листы. — Я. — все же подал голос Джонатан. Он прекрасно знал себя — человека, который за всю свою журналистскую карьеру не оправдывался даже в самых компрометирующих его ситуациях, поэтому решил идти в наступление, хотя способ и был самым что ни на есть нелепым. Ну, а вдруг удастся запутать противника? — Что значат Ваши слова о том, что я — Ваша личная жизнь?! Я слышал, что Вы сказали полицейском. — наглеть, так по-крупному, подумал журналист и сделал тон голоса холодным и крайне возмущенным, — Потрудитесь объяснить! — Не Вы конкретно, господин журналист, много чести. — Джонатан неприязненно поморщился. На самом деле, он не привык к такому холодному отношению, обычно он нравился людям, и они были довольно дружелюбны с ним. Распахнутая папка на полу, обнажившая свое любопытное для Майерса нутро, так и манила его, заставляя практически приклеиться к ней взглядом. Дукет смирил парня таким взглядом, словно тот маленький ребенок, и принялся разжёвывать. — Понятие «личная жизнь» означает одну из сфер жизни человека, наряду с деловой сферой и так далее. Вам наконец стало ясно, что я имел в виду? — Хм, да, весьма любезно с Вашей стороны было прояснить этот момент. — Майерсу было сейчас абсолютно все равно, если он казался хозяину Дома узколобым болваном, поразить Дукета своими умственными способностями в данный момент не входило в его планы. — Могу ли я попросить Вас о последней услуге, прежде чем покину этот дом? — Слушаю. — тон мужчины стал шипящим, он явно начинал раздражаться от наглого поведения незваного гостя. Последний почти обескураживал своей стрессоустойчивостью. — Мне бы очень хотелось выпить сладкого чая… — Джонатан специально замялся, словно ему было неловко просить о такой мелочи, чтобы сбить Дукета с толку и немного смягчить его враждебный настрой. — Понимаете, я давно ничего не ел и… боюсь, что в таком состоянии просто не доберусь до дома. — Ладно уж. Что я, зверь какой. — выдохнул Дукет спустя несколько секунд задумчивой тишины, в течение которых мужчина сканировал журналиста подозрительным взглядом, — Оставайтесь здесь. Сядьте в кресло и ничего не трогайте. — отрывисто бросив пару фраз, он удалился стремительным шагом длинных ног, видимо, на кухню. Возможно, Джонатан бы даже и залип на эти стройные ноги, если бы у него было время на такие шалости. Как только Дукет покинул помещение, а шаги его затихли, потерявшись в толстом, очевидно дорогущем коридорном ковре, Майерс вновь вернулся к злополучной папке, с трудом присаживаясь, приложив руку к ноющим ребрам. Наконец схватив ее, он вскинул голову и почти вскрикнул от неожиданности, увидев прямо перед собой конкурентноспособные ноги Дукета, скрытые прямыми брючинами темных джинсов. — Вы действительно полагали, что я настолько туп? — ядовитым тоном произнёс хозяин Дома, даже и не собиравшийся посетить кухню, дабы исполнить просьбу зарвавшегося гостя. — Нет, я… — подскочил Майерс, как-то весь ужимаясь в размерах. «Дважды попался!» В это же мгновение Дукет сделал всего один широкий шаг, вплотную приблизившись к парню и заставив непосредственное выражение на его лице дрогнуть. Журналист осознал, больше он мужчину дурить не сможет. Он быстро заговорил, с трудом удерживаясь от того, чтобы не глотать слова, надеясь хоть немного исправить свое невыгодное положение. — Понимаете, у меня уже профессиональная болезнь, не могу контролировать себя, если… — Тише. — одно это слово — то ли приказ, то ли просьба, из-за шепота не ясно, заставило табун мурашек радостно проскакать по телу Джонатана, только он сам этой радости не разделял. Он почувствовал, как чужое дыхание опалило его ухо, и жара самой госпожи Сахары сейчас показалась бы ему привлекательнее. И этот обманчиво вкрадчивый голос, от которого вдруг захотелось спать. Происходящее почти пугало Майерса, он напрягся еще сильнее, до побелевших костяшек стискивая в руке треклятую зеленую папку. В тот же миг папка была выдрана из рук парня, и это отрезвило его. Он быстро заморгал, шумно втягивая носом воздух, и понял, что эти несколько секунд просто не дышал. — Я лишь спасал свою шкуру, Майк… — мужчина неожиданно растерялся, но умело это нивелировал, поморщившись, хотя от цепкого взгляда Джонатана не укрылась мимолетная перемена в нем. — То есть… — усмешка Дукета заставила парня отмереть и немного расслабиться. — Я спасал себя, ничего личного. Просто «бизнес». «Майк? Это еще кто?» — уловил Джонатан новое имя в словах мужчины, так близко притиснувшегося к нему. Ему непременно стоит выяснить, кто такой Майк. Парень жадно хватал кислород ртом, совершенно не чувствуя себя в безопасности рядом с хозяином Дома. Зрачки мужчины напротив были настолько расширены, что у журналиста даже промелькнула мысль о приеме им наркотических веществ. Джонатана все еще не покидало ощущение, что ему вот-вот вцепятся в горло зубами. Загрызут. Настолько сильна была порывистость и внутренняя мощь мужчины, которой тот «вдавил» его в стену. Хотя агрессии как таковой он и не проявлял, в голове Майерса красной кнопкой мерцало слово «ОПАСНОСТЬ», и только природное упрямство не позволяло ему отступить от намеченной цели. Госпожа Удача всегда сопровождала его в поисках приключений на пятую точку. Видимо, в этот раз что-то пошло не так. Однако ничего еще не было кончено. У Джонатана еще была надежда на написание сенсации. Он решил, что попробует втереться в доверие Дукета, сказав ему все прямо и честно. Отступать или юлить было не время и не место. Парень знал, что его ложь почуют. Буквально через пару секунд Дукет изменился. Напряжение ушло из его тела, а сам он устало опустился на край тумбочки, скрестив руки на груди. Джонатан мог лишь выпрямиться, чтобы поверхность книжного шкафа не так сильно врезалась в его спину, и наблюдать за хозяином Дома. Ребра уже начинали ныть от активных движений. — Кто вы? Что вам было нужно вчера ночью? — взглядом Дукета, казалось, можно было растопить айсберг. Джонатан весь подобрался, прямо смотря мужчине в глаза. — Ответите на мои вопросы и будете свободны. — Во-первых, здравствуйте. Во-вторых, благодарю вас за то, что помогли мне, — парень дернул пальцами повязку на ребрах, не отрывая взгляда от Дукета. «Что за удивление мелькнуло на его лице? Да, я тоже умею быть вежливым.» — усмехнулся про себя Джонатан, — …а не оставили валяться под забором в довольно плачевном состоянии. Я… — Майерс выдохнул, решаясь на правду, — Джонатан Майерс — местный журналист и успешный охотник за сенсациями. Мне было интересно узнать, что из себя представляет новый хозяин «Голодного дома», поэтому я… — «…поэтому я залез в Ваш особняк, даже не подумав о том, что мог нанести дружеский визит, как цивилизованный человек. Черт.» — мысленно закончил парень, запнувшись. Он нервно дернул уголком широкого рта в попытке растянуть губы в извиняющейся улыбке, но осознание своего глупого поступка буквально прибило его. Через мгновенье плечи Джонатана поникли, а взгляд уже не горел такой решительностью и уверенностью, однако упрямую нотку из него ничем нельзя было вытравить. После нескольких секунд молчания и внутренней борьбы с самим собой, он пробормотал едва слышно, — Думаю, я совершил ошибку, так опрометчиво «посетив» ваш Дом. — Вы же знаете, Джонатан… — как только его имя сорвалось с чужих уст, Майерс рвано втянул носом воздух, чувствуя, как грудная клетка ходит ходуном. Он не был уверен в том, что именно заставило его сердце затрепыхаться пойманной в клетку колибри: голос ли Дукета, благодаря которому имя «Джонатан» прозвучало неожиданно строго, четко, но в то же время мягко, словно его перекатывали на языке и смаковали, как нечто настолько вкусное, что этот самый вкус хочется ощущать как можно дольше, прежде чем проглотить; глаза ли Дукета, которые казались парню бездной, манящей прыгнуть бездумно, казались всем и ничем одновременно, как космос, а вкрапления чудились мириадами звезд, скоплениями ярких точек на небе, одни ярче, другие тусклее. Странно то, что космическое пространство всегда интересовало Джонатана куда больше, чем глаза кого бы то ни было, а сейчас он не смог бы оторвать взгляда от этих мерцающих зеленым, словно светлячки в ночи, миниатюрных бездн хозяина, даже если бы ему галактикой Андромеды перед носом помаячили. Все эти личные открытия парень делал мысленно. Дукет тем временем продолжал его отчитывать, — …что мне следует заявить на вас в полицию. И тогда…- на мгновенье низкий бархат мужчины повис в воздухе, отдаваясь в голове Джонатана гулкими ударами сердца, неожиданным шумом моря в ушах, словно он поднес к ним морские ракушки, — Вашей безупречной карьере настанет конец! — напряжение в воздухе было настолько сильным, что казалось, протяни руку и коснешься его кончиками пальцев, поэтому, когда прозвучало последнее слово Дукета, сопровождаемое сменой эмоций на его лице — он словно торжествовал, у Джонатана все поплыло перед глазами. Он вновь схватился за поверхность за своей спиной, чтобы не скатиться на пол, и на мгновенье сильно зажмурился. В этот момент он был рад, что мужчина не обращает на него внимания, а всматривается вдаль, выискивая что-то этим своим пронзительным взглядом. Благодаря этому у журналиста было время прийти в себя. — Я не напишу заявление. Если вы сделайте ровно так, как я скажу, Джонни. — Джонни… Джонатан прикрыл глаза. Как давно он не слышал этого обращения. В груди резко запекло так, что парень потянулся к ней правой рукой и поскреб по голой коже коротко обрезанными ногтями как-то отчаянно, оставляя мелкие красные борозды, словно раз за разом пытался залезть под кожу, под ребра и вырвать это невыносимое чувство. Если присмотреться, то на белой коже можно было увидеть три мелких бледных шрама от застаревших попыток проникнуть в глубину. Да, давно ему не хотелось разворотить грудную клетку ко всем чертям. Этот суровый мужчина одним долбанным словом заставил его вновь возжелать запретного. Джонатан нервно вздохнул, стараясь не терять связь с реальностью, и пальцами левой руки заправил упавшую на лоб прядь за ухо. Просто чтобы что-то сделать. Чтобы почувствовать себя в своем теле. Стоящим на ровном полу. — Вы никогда больше не повторите столь глупый поступок. Держитесь подальше от меня и моего дома. Не пейте скотч в Баре «Жирный Роджерс» и… — Майерс вновь пропустил момент, когда мужчина оказался так близко. Он быстро-быстро заморгал, совершенно забыв про линзы в глазах, за что и поплатился. Линза в левом глазу «выскочила» и тут же потерялась на ковре Денни Дукета. — Не смейте ездить на электричках ближайший месяц. Да, и обратитесь к врачу, пусть он сделает рентген, вдруг ребра плохо срастутся. И не смейте упоминать моё имя в больнице. Всего доброго, Джонатан Майерс. Дверь открыта. Джонатан хаотично бегал взглядом по ковру, пытаясь хоть что-то разглядеть на этом «грязном» полотне. Он воспользовался тем, что Дукет посмотрел на выход из гостиной, и сильнее опустил голову, избегая дальнейшего взгляда мужчины, уже не понимая смысла его слов. «Да где же ты, черт возьми?! Не сейчас. Нет. Не сейчас. Черт… так я не найду ее!» — Майерс в панике пытался придумать, как найти эту проклятую линзу, которой не сиделось на своем месте. — Я только что потерял свою линзу! — выпалил Джонатан, почти падая на колени перед Дукетом, даже не обратив на это внимание. Только цель найти линзу сейчас занимала его мысли, а если он на чем-то сосредотачивался, то ничто прочее его не волновало. Он медленно водил ладонями по пространству ковра перед собой, одновременно шаря взглядом по другим участкам пола. — Ну что вы стоите? Помогите же мне! — вскинулся парень, на долю секунды одарив хозяина Дома возмущенным взглядом, и вновь крайне внимательно уставился на ворс ковра. — Да Вы же нагло тянете время. — пробормотал больше себе под нос нейрохирург. Майерсу повезло, что тот смотрел не на него и, соответственно, не заметил внезапную гетерохромию своего гостя. «Тяну время? — из-за того, что Дукет находился близко, Джонатан смог разобрать его слова, — Если бы я хотел потянуть время, я бы придумал способ поинтереснее.» Майерс и не рассчитывал, что Дукет кинется ему помогать, но он был настолько сосредоточен на поиске линзы, что даже не сразу удивился. Прикосновение горячей сухой ладони к его вечно ледяным пальцам заставило на секунду замереть. То ли от неожиданности, то ли от острого желания продлить это мгновенье. Джонатан не хотел, чтобы кто-то видел настоящий цвет его глаз, такой же, как у нее. А главное, он сам не хотел видеть эти глаза, слишком хорошо помня, что случилось четыре года назад, когда он, по настойчивому совету очередного психолога, снял при нем линзы и посмотрел на себя в зеркало. После того случая парень хранил дома несколько новых пар карих линз. Почему именно карий? Этот цвет ничем не напоминал его небесно-голубой с мраморными вкраплениями. ********* Джонатану девятнадцать. И уже в пятый раз дед уговорил его обратиться к психоаналитику. Он и ходил-то к этим «лекарям душ», только чтобы не расстроить родителя, но сам ни капли не верил, что они ему хоть чем-то помогут. Это его первый визит после переезда в Англию к дедовой сестре и двум ее сыновьям в Рочестер — небольшой старинный городок примерно в тридцати милях от Лондона. Его явно любил Чарльз Диккенс, потому как действие многих его романов разворачивалось именно в нем. Сыновей двоюродной бабки звали Уильям, был он сорокадвухлетним инженером, и Генри, двадцативосьмилетний бизнесмен. В общем, бабка жила очень даже неплохо и обеспеченно. Дед остался в своем любимом Орлеане, категорично отказав внуку, только заикнувшемуся о том, чтобы тот поехал с ним. Джонатан вошел в стандартного вида кабинет психоаналитика, приверженца фрейдовского стиля, ему было назначено на одиннадцать утра, и тут же наткнулся на изучающий его взгляд некоего Фердинанта Дармута — «Ну и имечко!» — «великолепного и чудесного мужчину», по словам какой-то подруги двоюродной бабки. Психоаналитик легким кивком указал ему на небольшой диванчик напротив его кресла. — Ложитесь. — отрывисто произнес коротышка. Ростом он едва доходил Джонатану до плеча. — Вот так сразу? — удивился Майерс, но все же исполнил просьбу мужчины. Затем последовали сорок минут монолога парня, прерываемого редкими вопросами Дармута типа: что Вы чувствовали после пропажи сестры; как долго Вам являлась во снах Ева и в каких образах; и так далее — привычный Джонатану набор. В конце концом мужчина резко захлопнул свою папочку мерзкого желтого цвета, отрывисто кивнул сам себе и произнес свое решение с такой уверенностью, что в пациенте на мгновенье появилась надежда, что в этот раз ему помогут. — Вы сказали, что цвет Ваших глаз голубой. Как и у Вашей сестры? — Джонатан кивнул, выслушивая интерпретации психоаналитика, — Полагаю, Вы носите линзы, чтобы не видеть ее глаза еще и наяву, потому что мысль о том, что Вы здесь, живой и здоровый, а она где-то, неизвестно где, причиняет Вам боль. Вы искренне считаете, что Ева приняла бы Вашу участь? — глаза парня расширились от удивления, он даже не ожидал, что этот коротышка с наполеоновским синдромом хоть что-то поймет. — Вижу, я прав. Думаю, самым быстрым решением Вашей проблемы будет снять линзы и посмотреть «правде в глаза». Принять себя и свой страх. Принять эту реальность, в которой Вы сейчас находитесь. Конечно, это не дастся Вам сразу, нам придется долго работать, но постепенно Вам станет легче. Попробуйте прямо сейчас, смелее. Снимите одну линзу и посмотрите в зеркало. — Дармут указал раскрытой ладонью на стоящее в углу зеркало диной во весь человеческий рост. — Я не думаю, что это хорошая идея, сэр… — Джонатан нервно усмехнулся, кинув неуверенный взгляд не зеркальную поверхность. — Доверьтесь мне, прошу Вас. — ободряюще улыбнулся коротышка. Майерс шумно выдохнул и потянулся пальцами к правому глазу, ловко снимая тонкую пленку и открывая взгляду психоаналитика яркое полуденное небо французской провинции, в которой тот родился и провел свое детство. Дармут не мог оторвать он пациента взгляд, он смотрел в этот глаз, замерев и не дыша. Тем временем Джонатан уже поднялся с дивана и медленными шагами двинулся навстречу зеркальной поверхности, боясь поднять голову и увидеть то, от чего убегал столько лет. — Посмотрите, Джонатан. — раздался тихий голос психоаналитика, когда парень подошел почти вплотную к своей цели. И он наконец встретился глазами со своим отражением. Это было той ошибкой, которую он потом еще ни раз вспоминал с содроганием. Джонатана накрыло волной паники, весь его мир сузился до размера его правого глаза, в который он всматривался и всматривался, потеряв счет времени. А затем от произнес одно лишь имя. — Ева? — рука парня потянулась к зеркалу, пальцами касаясь того места, где находилось отражение голубого глаза, — Это ты? — он опустился на колени, не замечая, как брызнули слезы, вымывая и вторую линзу, которая осталась прилипшей к левой щеке, — Ева, я так ждал тебя, где же ты была? — шептал Джонатан, словно в бреду. Он не видел, с каким сожалением и растерянностью смотрел на него Дармут. Он мог лишь упереться лбом в холодную поверхность зеркала, раскачиваясь и шепча, как заведенный: «Ева… Ева… Ева…». Фердинант Дармут, потомственный демон, на своем веку повидавший ни одну сотню самых разных человеческих душ, потом еще долго искал встречи с этими удивительными глазами, с этим отчаянным, но поразительным юношей. С его болезненно прекрасной душой, расколотой надвое. Такой манящей. Невинной, но способной превратить любого в алчущего, порочного безумца. Особенно опасной для Occultatum*. Такой аппетитной. ********** — Нет, не надо ко мне приходить! — громкий полурык выдернул Джонатана из мутной пелены воспоминаний, в которых тот блуждал, как оказалось, всего-то около минуты. И даже не услышал настойчивый трезвон домашнего телефона. «Кто в наше время вообще пользуется таким устаревшим устройством?» — Все в порядке. Я здоров. После этих отрывистых слов Майерс наблюдал, как Денни Дукет шумно бросил трубку на ее место и стремительно покинул помещение. Послышался шум воды. «Линзу промывает?» — удивленно хмыкнул парень, поднимаясь на ноги. Нейрохирург оказался довольно быстр. Мгновенье и мужчина уже стоял перед ним, протягивая ему чистую линзу на кончике пальца. — Надевай. — неестественный, словно поющее напряжением электричество, шепот Дукета заставил Джонатана поднять на него взгляд, глаза в глаза, забыв об отсутствии в левом «щита». «Неизвестный звонивший, похоже, знатно его взбесил.» — И уходи. Быстро. — Но я… — запнулся Майерс, чувствуя себя не в своей тарелке под пронзительным взглядом зеленых глаз, зрачки которых были вновь расширены, затапливая чуть ли не всю радужку. Парень поторопился забрать линзу и быстро вернуть ее в глаз, — Я не могу уйти, пока не найду свой фотоаппарат и сумку с личными вещами, там и телефон, и ключи от квартиры, и вообще все… Наверное я потерял ее при падении… — по мере произнесения слов голос Джонатана становился все тише. Он чувствовал исходящую от хозяина Дома злость. — Я найду и сразу уберусь. Дайте мне полчаса. — Вон! — стальные оковы пальцев Дукета захлопнулись, оглушив Майерса одному ему слышимым металлическим лязгом. Мужчина резко и грубо вздернул журналиста выше, словно пытаясь приподнять его над полом, что, к слову, ему почти удалось. Джонатан был весьма ошарашен силой его тела. Худощавое и тонкое, как напряженная басовая струна, оно не казалось парню способным на такие подвиги. «Подозрительно для нейрохирурга… Любопытно!» Треснутые ребра болезненной вибрацией отдавались в теле, намекая, что такие телодвижения чреваты конкретными проблемами. Дукет буквально подтащил его лицо к своему, почти впечатывая Джонатана носом в свою щеку. Он проигнорировал болезненный стон журналиста, жадно вглядываясь в его уже карие глаза, словно и сквозь тоненькие пленки прекрасно видел их истинный оттенок, — Duabus animabus**. — неожиданно зловеще прозвучал голос хозяина Дома в звенящей тишине. Майерс мог поклясться, что губы мужчины при этом не шевельнулись, продолжая сжиматься в тугую полоску, словно он отчаянно сдерживал себя. «Легилимент?» — нервно усмехнулся про себя журналист, вспомнив взахлеб прочитанные в детстве книги про мальчика со шрамом. — На каком это языке? — любой бы уже бежал отсюда сломя голову, но не Джонатан. Зачем думать о сохранении своей жизни, если можно узнать нечто исключительно интересное? — Что? — Дукет дернулся, словно от пощечины, и наконец моргнул, перестав пытаться затянуть гостя в свои глаза-бездны. Отпустив руку Майерса, он вернул своему лицу напускную безмятежность, но от наблюдательного журналиста не укрылось движение его руки. Мужчина сжал пальцы так медленно и туго, словно они были ему неродными. — На каком языке Вы говорили? Duabus что-то там… Что это значит? — Джонатан прекрасно осознавал, настолько омерзительно навязчивым сейчас был, но, увидев замешательство Дукета, уже не мог дать заднюю. Он намеревался продавить уязвимое место, чтобы получить больше информации. — Я не понимаю, о чем Вы. — мужчина вдруг переменился в лице, резким рывком оказываясь за спиной Майерса. Тот даже не успел сообразить, как его руки уже были зажаты за спиной чужой хваткой. Дукет прижался к нему грудью и прошипел на ухо, очень четко проговаривая каждую согласную букву. — Идите вперед сами, либо я потащу Вас за ногу. Мое терпение кончилось, господин журналист. — И Вы что же, правда так поступите с больным человеком? А как же клятва Гиппократа? — парень пытался найти червоточину внутри Дукета, на которую можно было надавить, чтобы склонить ситуацию в свою пользу. — Живо! — мужчина схватил его за плечо свободной рукой и нажал на какие-то точки в районе шеи и ключицы Джонатана. Острая боль пронзила его тело, заставляя колени подогнуться. Охнув, он едва удержался на ногах, к слову, не без помощи своего внезапного мучителя. «Аура от него такая, словно он готов похоронить прямо тут мою изворотливую задницу.» Джонатан сглотнул вязкий ком, чуть не закашлявшись, и решил исполнить чужую «просьбу». Процесс подметания его телом полов ребра бы точно не пережили. Негнущейся ногой он сделал один шаг, затем второй, третий, остальные дались ему куда легче. Тишина за спиной спровоцировала бегство табуна мурашек по его коже. Казалось, секунду назад свирепо рычавший ему в ухо Дукет сейчас даже не дышал. Лязг закрывшихся перед носом Джонатана ворот эхом отдавался в его ушах. хозяин Дома за весь их недолгий путь не произнес более ни единого слова. Майерс остался стоять за массивными воротами замка, куда его буквально насильно выпихнул Денни Дукет, тупо уставившись на переплетение стальных ветвей. Запястья парня ныли и горели, как и все части тела, к которым прикасался этот резкий незнакомец, не терпящий, когда отнимают его время. Задумавшись о мужчине, прокручивая в памяти последние несколько минут, Майерс, сам того не осознавая, мягко пробежался подушечками пальцев по тонкой коже запястий, затем захватывая в кольцо, как только что держал его Дукет, и растер полыхающее место. Следом ладонь скользнула на грудь и плечо, сильно стискивая его. Отголоски их контакта были еще сильны, вызывая в Джонатане такие эмоции, от которых кружилась голова и хотелось еще. Словно наркотический эффект. Его щеки тоже горели, только алым румянцем растерянности и легкого возбуждения, и когда он очертил пальцами контур нижней губы, то с удивлением понял, что мужчину в белом особняке — этого грубого, жесткого, порывистого и раздражительного врача, заставившего его за несколько часов пережить столько чувственных бурь, захочется посетить еще ни раз. Мозг Джонатана уже занялся поиском всевозможных способов и предлогов для проникновения в личное пространство Денни Дукета. Журналист осмотрелся и понял, что больше не может здесь оставаться, иначе действительно скомпрометирует хозяина Дома, а ему этого отчего-то не хотелось. Ему не было жаль потерянных вещей, все же он сам виноват, но что-то ему подсказывало, что шанс их вернуть еще представится. Он похлопал себя по карманам джинсов и с облегчением понял, что ключи от мотоцикла, спрятанного в зарослях плюща прямо у стены «Голодного дома», покоятся в кармане. — Повезло Дукету, что никто не наткнулся тебя, Детка. — радостно улыбаясь, обратился к темно-лиловому мотоциклу Джонатан. Вот так легко он отходил от происшествий, которые случались с ним за время журналистской работы. Хотя этот раз определенно выбивался из привычных рамок. Парень выкатил Детку на «Дорогу скрипок», заводя мотор, и перекинул через нее ногу. Вскинув голову, Майерс с легким прищуром посмотрел вдаль на Дом и заметил в окне первого этажа расплывающуюся в его глазах фигуру, явно наблюдающую за ним. — Я еще вернусь к вам. — прошептал Джонатан, отвесив шутливый поклон. Через несколько секунд он уже скрылся от пристального взгляда наблюдателя, стремительно уносясь к центру Свиштен Гарденс. *********** В три часа дня Джонатан тихо постучал в дверь хозяйки дома — мадам Рене. Рене Буланже была француженкой высокого происхождения, ее семья уже больше века владела виноградными плантациями на юге Франции. Как же эта дама оказалась в Свиштен Гарденс? Все до смешного просто. Влюбившись в попутным ветром занесенного в их края юного Гарольда, Рене сбежала с ним из дома, от строгого отца, который, конечно же, запретил дочери встречаться с бедняком без рода и племени. Хотя рыжий, как солнцем поцелованный, искренний Гарри любил Рене так сильно, что жизнь свою за нее бы отдал, не задумываясь. Тогда прекрасные влюбленные прыгнули в первый попавшийся поезд и унеслись прочь, лишь бы быть вместе. Джонатан бы никогда не поверил этой излишне киношной истории, если бы не видел, какими глазами мадам Рене смотрит на фото своего умершего три года назад мужа, и не слышал, как трогательно она плачет, рассказывая об их любви. — Ох, Натан! — раздался сзади глубокий и мягкий голос мадам Рене, явно обрадовавшейся его появлению. Ей нравилось звать его так, на французский манер, говорила, что это напоминает ей о родной Франции, весточки из которой она бережно хранила, — А я вот только с рынка. — она чуть приподняла две тяжелые сумки в подтверждение своим словам, — Повезло, что ты пришел сейчас, а не раньше. Пропал на два дня! Я уже успела соскучиться. — кокетливо улыбнулась женщина, и Майерс увидел, как искрятся ее глаза любовью к жизни, словно ей все еще было семнадцать и она бегала мимо рядов крупных гроздей винограда, заигрывая с Гарольдом, а ее каштановые волосы ласково трепал летний ветерок. — Но что это с тобой?! Почему ты весь в бинтах и без рубашки? — Я помогу Вам. — Джонатан протянул руки, забирая у Рене сумки, и виновато улыбнулся, — Я просто неудачно упал с мотоцикла, ничего страшного. Я потерял ключи от квартиры, а у Вас ведь есть запасные… И я тоже скучал, мадам. — Вот врунишка-шалунишка! — женщина шутливо погрозила ему длинным пальцем с зеленым ноготком, вызвав широкую улыбку, и достала из сумочки ключи, а затем отомкнула свою дверь и вошла, — Занеси сумки на кухню, а я пока принесу тебе запасной ключ. Обязательно посети врача! Я запишу тебя на завтра к мистеру Кирку. Возьми какую-нибудь рубашку Гарри в синем шкафу на вешалке. И я вчера готовила чудную Canard à l'orange, ты обязан попробовать! При мысли о кулинарных изысках Рене Джонатан ощутил такой голод, словно не ел сто дней. В его холодильнике наверняка мышь повесилась, что неудивительно, ведь сам он готовить не желал, питаясь вечно то в публичных заведениях, то в гостях у очередных знакомых. — Знаете, я не могу отказаться от такого предложения! — крикнул Джонатан с кухни, ставя сумки на пол возле белой кухонной тумбы рядом с холодильником, и услышал в ответ тихий смех мадам Рене. ********* Через полтора часа, вкусно отобедав и проведя время за приятной беседой со «старушкой», Майерс наконец попал в свою квартирку. Он аккуратно снял рубашку Гарольда и повесил ее на спинку кресла, а затем завалился на кровать, сворачиваясь в позу эмбриона. В сон клонило слишком сильно, чтобы он мог думать о чем-то еще. Пережитые потрясения дали о себе знать. Джонатан закрыл глаза и провалился в царство Морфея. Ему снился Дукет, стоящий в углу его комнаты и наблюдающий за ним спящим. Парень наблюдал как будто со стороны. Как рассказчик в романе. Он не знал, длилось ли это пять минут или пять часов. Казалось, мужчина целую вечность смотрел на него своим пристальным взглядом зеленых глаз, даже не меняя позы, так и стоя со скрещенными на груди руками, опершись спиной о стену. В какой-то момент Дукет резко дернулся и стремительно преодолел расстояние до кровати Джонатана. Сел на край, протягивая руку к волосам парня и, замерев на мгновенье, зарылся в них пальцами, мягко поворачивая Майерса к себе лицом. Джонатан очнулся от сна во сне, почувствовав теплое дыхание на своей шее слишком реальным. Он в ужасе распахнул глаза, дернувшись в попытке вырваться, но был удержан на месте властной хваткой чужой руки. — Ну куда же ты, Джони? — рассмеялся Дукет своим бархатным баритоном, щекоча кончиком носа кожу его шеи. — Джони… Джони… Джони… Этой ночью Джонатан спал так долго и спокойно, как не удавалось уже несколько лет. Ему следовало бы поблагодарить Денни Дукета за то, что тот сделал для него, сам того не зная. *Скрытые **Две жизни/души