Кровь и молоко

Отношения с чернокровным — именно боязнь, попасть в сетку этой неуловимой бездны, отталкивает от людей. Человечество будто подвешено над пропастью, а трос вот-вот разорвется, не подавая никаких намеков прежде. Стоит только, поранится и показать свою кровь, все от тебя отвернуться, если она темнее оптимального серого. Чисто белого молока, что течет по венам, в реальном мире никто не видал. Были самопровозглашенные, но их разоблачение не занимало ни недели. Грехи превратят тебя в мешок костей и черной вязкой жидкости, что когда-то, при рождении, была белоснежной. Каждое грубое слово или действие, каждый плохой поступок, каждое нарушение общепринятых правил и законов — все бесповоротно испортит тебя, словно плохие бактерии молочные продукты. — С каких пор самоубийство считается грехом? — пятнадцатилетний парень с прекрасными карими очима, в которых застряло глубокое возмущение, сидя на кухне с перебинтованными запястьями, пьет восхитительный горячий напиток. Вокруг него валяются окровавленные марли и тряпки, на столе возле блюдечка стоит перекись, а рядом лезвие, что стоило уже давно выкинуть. — С того момента, как в этот грешный мир ступила твоя нога, — по классике романтических историй, не сам себя герой отпаивает чаем, вот и рыжеволосый играет в этой пьесе свою роль. — То есть по твоей логике, когда я был младенцем и не умел ходить, оно таковым не считалось? — усмехнувшись, Дазай Осаму спокойным тоном спросил, после чего вернулся к содержимому кружки. — Ты, видимо, совершенно не смыслишь в переносном смысле, ведь так? — голубоглазый “карлик”, как его любил называть сам суицидник, лишь грациозно встал и поставил кружку в посудомойку, у него не было настроения спорить с человеком, которого 20 минут назад собственными руками спас от объятий смерти. — Ты уйдешь, предоставив меня самому себе, не боишься? — голос шатена звучал как-то разочарованно, он то надеялся на очередное “выступление”, что стали уже таковой традицией за полгода совместного проживания. У сожителя не было страха оставить “приятеля” одного, не впервой. Так что без лишних колебаний Накахара Чуя направился в сторону своей спальни, ничего не ответив. Он не видит смысла, Осаму только и ждет ответной реакции от “его собачки”. Дазай еще какое-то время сидел на кухне, обдумывал ситуацию и то, каким образом так, вообще, вышло. Он должен был уже лежать в объятьях черноволосой женщины, что была бы предсмертной галлюцинацией. Хотя ответ ему был известен еще с самого начала. Ведь он просчитал все, кроме упорства своего врага. В голубых глазах, когда Чуя все таки смог пробраться в ванную, читался страх за жизнь своего знакомого. Увидев темно серую кровь у того перехватило дыхание на несколько секунд. Он был настолько в шоке от почти черной жидкости и самого понимания, что на его глазах человек может потерять сознание навсегда (хоть и не в первый раз), что пятнадцатилетний юноша просто стоял в ступоре минуту, по ощущениям вечность прошла. К счастью или беде (в нашем случае и так всем понятно), рана была не настолько глубока, что её надо было зашивать, но вот крови было достаточно. — Кто тебе разрешил заходить сюда? — Чуя лежал на кровати, накрывшись одеялом с головой. В самой комнате беспорядок: разбросанные книги и одежда, даже любимая мягкая игрушка овечка лежит на полу около двери. — Вижу, ты решил избавиться от этой ужасной детской игрушки? — Осаму не без насмешек, закрыл за собой дверь и прошел вглубь комнаты, подходя к белому столу, на котором в хаотичном порядке разбросаны учебники. — Вижу, ты забыл с какой стороны двери все дерьмо должно быть? — Накахара высунул голову из-под мягкого одеяла и злобно посмотрел на шатена. — Ну чего же ты огрызаешься? Как кошка, что чувствует страх, — суицидник подошел и сел на краешек кровати, улыбнувшись. Он знал почему рыжеволосый себя так ведет, понимает какое психологическое потрясение можно получить пожив с ним лишь месяц. А тут буквально полгода: два повешения, 4 отравления таблетками, 3 раза перерезанных вен... — Отстань от меня, — Чуя пытался спихнуть шатена со своей обитальны, но у него совершенно не получалось. — Да ладно тебе, я же, — свою реплику в этой книге Осаму не успел договорить, его прервал удар кулаком в живот. Скрутившись от боли, Дазай, кажись, лишь больше завалился на кровать, держась рукой за больное место. Накахара немедля скинул Дазая на пол и быстро залез обратно в “берлогу”. —Да за что? — За все хорошее, — парень сильнее укутался в одеяло и, пробурчав прежде себе что-то под нос, раздраженным, но ровным голосом сказал, — Выйди из моей комнаты. Блеск азарта в глазах Осаму зажегся сильно и в его голову пришло как минимум три идеи, как заставить рыжика выбраться из укрытия: продолжать доставать его с расстояния, чтобы не попадать под горячую руку, лечь сверху на него так, чтобы он не смог выбраться и, конечно, оставить его в покое на некоторое время. Последнее, прекрасно понимал Дазай, бред в его ситуации. Никто не знает, даже наверно сам суицидник, чем он руководствовался когда, выбирал второй способ, но он и вправду смог дать свой результат. — Что ты делаешь, придурок?! — вскрикнул Чуя, больно почувствовав как эта шпала запрыгнула на него и разлеглась, — Быстро слезь с меня! — Не-а.. — Дазай так сладостно улыбаясь, протянул этот отказ, что у Накахары, который не мог видеть лицо своего знакомого, появился ужасный сладкий привкус. Чуя пытался всеми способами выбраться из под Осаму: бился, оскорблял, давил, шантажировал, выкручивался, двигался — но ничего из этого не помогло. Все чего он добился — теперь его голова была не накрыта одеялом, но тело все еще сковано. А этот чертов суицидник лежит на самом рыжике и нежно с насмехательством смотрит в противоположный голубые очи. Теперь эта сцена выглядит даже неловко. — Ой, что силенок не хватает из-под меня выбраться? — Осаму выглядел (как бы не было банально) убийцей, что упивается беспомощностью своей кровно пойманной жертвой. — Не я виноват, что ты жрешь, как не в себя, — «Когда этот ребёнок жмуриться, он похож на лисенка» — такие мысли посетили голову Осаму когда Чуя сказал эту фразу. — Не бойся, раньше я был ещё толще тебя, — Дазай приблизился к уху Накахары и прошептал, — Но это не призыв к похудению. — Мне показалось или ты меня назвал толстым и сразу извинился? — никак не обратив внимание на дышащего в ухо шатена, выгнув рыженькую бровь, спросил Чуя. — Кто знает, что это было? — Осаму все больше приблизился к рыжеволосому, — Может я так сказал, потому что люблю чуть полненьких? — Что ты сказал? — Чуя спокойно реагировал на такие выходки сожителя, ведь прекрасно понимал провокации, — Ты же не гей и даже не бисексуал. — Кто сказал? — эти слова были последними, что сказал Осаму перед тем как впился в персиковые мягкие губы. Два парня в белоснежной комнате: один закутан в одеяло, прижатый другим, а тот целует рыжика взасос. Увидел бы кто-то из знакомых юношей сею картину.. Чуя был ошеломлен смелым поступком суицидника в его сторону. Что-что, а вот это было и вправду не предсказуемо. Мальчик, у которого внимание от противоположного пола за всю жизнь не бы от силы полчаса, сейчас целует своего парня-сожителя, которого, по словам, ненавидел больше всего. Хотя это и может быть очередной шуткой в голове шатена, это она и есть. Чуя вначале совершенно не вразумил, что такое происходит, но только осознав в каком положении находится, незамедлительно пытался вырваться. Но террорист стойко выдержал все нападения. Осаму шикнул, когда Накахара сильно поранил нижнюю губу шатена, в надежде, что этот человек прекратит таковую сладкую агонию. Но стало лишь хуже: Дазай сильнее и напористее целовал при этом огрызаясь. Чуя постепенно начал терять понимание того что происходит, но его сознание очистилось, когда почувствовал чертову боль. Этот ублюдок ему отомстил, укусил со всей силы (видимо) губу. Поцелуй переполнился болью и горьким металлическим привкусом крови. Чисто черной крови. Глаза Осаму расширились от шока, он быстро отпрянул и ниточка слюны перемешанной с кровью полилась прямо на руку суицидника. С ужасом тот поочередно смотрел то на жидкость, то на ужаснувшегося Чую. В его мыслях спутались клубочки, что утаивали хаос в мозгах рыжеволосого. Паника и страх стали богами этих мучительных секунд. Они смотрели друг другу в глаза словно пытаясь узнать тайну или спрятаться навсегда в себе и больше никому не показываться. “Просто за что? Что такого случилось у этого юноши? Какие грехи учинил сей смертный? Каковы его мотивы? Видимо ни черта о нем я не знал и в нем не видел.” — Молчи. — голос Чуи был переполнен горечью, —, Пожалуйста, молчи. Дазай не смог что-то сказать не потому что послушался, а лишь потому что все еще был в недоумении и таковом шоке. Осаму медленно встал с кровати, и подошел к двери, не обращая внимание на разбросанные вещи. Он знал, им придется говорить об этом, но сейчас предпочел обдумать, что делать и как себя теперь вести. Закрыв за собой белую, словно в больнице, дверь, шатен направился прямиком к своей комнате. Ухмыльнувшись от мысли, что они как инь и янь, зашел в комнату, что скрывала черная дверь. Все было противоположное: черно-красный интерьер, кровать стоит противоположно окон, все было опрятно, ничего не валялось и было на своих местах, хотя бинты на полу говорили обратно. Его лицо было безэмоциональное, хотя руки, перепачканные в черном, все еще тряслись. Он не знает, что теперь думать, настолько испорченную кровь он не видел уже давно, лет 5. Запустив высохнувшую ладонь в волосы, Давай сел на свою постель. А он то думал, странно, что за полгода ни разу не видел ранений, даже обычных порезов, у этого подростка. Что же утаивает его биография? Обладателями такой крови были чаще серийные убийцы: Тед Банди, Эйлин Уорнос, Сергей Ткач, Харольд Фредерик Шипман. Но за все время проживания с рыжиком шатен не заметил ничего странного. И это еще больше пугает, не знаешь кому верить и уже сомневаешься в своей адекватности (кто бы говорил). Как можно доверять человеку со столь ужасным прошлым? “Нет! Нет! Нет! Как? Как я мог так ужасно спалиться? Он всем расскажет, от меня отвернется общество, в котором я и так не очень желанный гость. Почему? Почему? Я думал мне хватит сил утаить от него сию ужасную правду. Я знал, что рано или поздно все должно было скрыться, я знал. Но почему я ничего не предпринял?” Чуя остался сидеть в той же позе с разбитыми чувствами и отрицанием. Его надежды, мир и мечты были превращены в порошок, что можно унюхать. Все рухнуло как только Осаму вышел из комнаты. Накахара смотрел в никуда и даже радовался, что это все закончилось: беготня от всей опасности. Подумать только, спалился в такой момент. Хах, он забрал первый поцелуй. Прекрасно. Голова была заполнена пустотой, Чуя её ощущал, но она была даже приятной. Нет секретов — нет проблем. Сознание твердило, что это совершенно не так, но сейчас не до него. Хотелось просто плакать, заключив в объятия овечку, и жалеть самого себя за слабость. Но на дне ничего кроме мусора и безнадежности не было. Туда и спускаться никакого проку, лишь упасть, чтобы подняться и возродиться. Но хватит ли сил? Переборов себя через час, Накахара все же встал с кровати и вышел за пределы комнаты. Светлые стены контрастировали с чёрным паркетом, из-за чего слепило глаза. Юноша тихо маленькими шагами подошёл к ванной комнате, в нужде умыться и помыть руки. Во рту все ещё чувствовалась горечь, неважно была ли это кровь или эмоции. Уже важности ничего не несло, хоть мысли отрицали. В зеркале отражались такие же яркие рыжие локоны, такие же голубые глаза, но что-то все же изменилось. За такой короткий промежуток времени. Многие скажут, что за час невозможно поменяться, что все лишь узнала про чернику жил, человек нормальной психикой должен быть стойче, восприятие понимает потерю только через время. Да живя с этим чертовым Осаму в одной квартире никаких нервов и психики не останется. Чуя сейчас злится на все: Дазая, жизнь, свои поступки, хоть они и был самозащитой, а главное на себя. Он понимает, что уже ничего ни изменить, ни вернуть назад, но в надеялся, что шатен каким-либо чудом напрочь забудет все.