Часть 1
11 февраля 2021 г., 19:27
Там, где всегда холодно, мрачно и серо, там, где казалось, что нет места для радости, всегда светило солнце, но ее лучи не грели меня. Там, где никто не гулял и никто не приезжал, жил я, запертый в огромном поместье и не знающий ничего за пределами дома. Я не умел просить помощь и не умел покупать билеты на поезд. Я никогда не благодарил и не просил прощения, из-за чего прислуги думают, что я груб. Я не отрицал, меня никто не учил манерам и никто не ругал за проступки. Я не умел общаться с людьми, лишь картины, которые постоянно молчат, знали обо мне всё. Всю жизнь я провел в этом поместье. Все мои минуты запечатались в этих стенах.
Огромная библиотека, которая пахнет старыми книгами, где всегда потрескивает огонь в камине, стала моим убежищем, особенно тогда, когда старая кухарка начинает бредить и думает, что я его внук. Почти никто не может найти меня в этом лабиринте, и под почти я имею ввиду уборщицу Хевон, которая слепо верит, что она мой друг. Но я не знаю что такое дружба и ненависть, разве что из книг, которые созданы для тех, кто уже знает этот феномен, и для того, чтобы они всё прочувствовали, осознали и насладились, находя в строках себя.
Три раза в неделю я гуляю по территориям поместья в сопровождении сильной охраны господина Кима, известного как богатый магнат и как человек, опозоривший светлость семьи Ким сыном, рожденного от бездомной. Я не видел его лица, не считая первых минут своей жизни, да и лицо матери не знаю. Их нигде нет, словно меня родили призраки и сразу исчезли. Говорят, что мать не смогла прожить в этом поместье хотя бы полгода и повесилась, а отец забыл дорогу в эти края. И, как по мне, грех — не считать себя сиротой, даже из слуг никто не смог войти в роль родителя, что очень и очень радует меня.
Прошло уже 25 лет, как мне запрещается хотя бы краем глаза посмотреть в живую, прославившуюся своей архитектурой, Париж, посетить Лувр и хоть раз покататься на поезде. Как говорила няня: я, чья чистая кровь смешалась с грязью бедных жителей Франции, никогда не должен выходить за пределы этого здания, ибо не должен позорить своего отца.
Зима вступила в свои законные владения, так быстро, что прислуга не успела всё подготовить, и переборщила со снегом. Моя прогулка отменилась, так как дворникам предстоит попотеть, чтобы очистить мою тропинку. Никогда не понимал, почему они так усердно работают. Что им пообещал господин Ким, что они стараются облегчить мою жизнь? Но я как всегда высказал свое мнение на счет кофе, которого я ненавижу, и наругал новую служанку за третью оплошность, обещая перевести ее на должность уборщицы. Завтрак не был вкусным, старая кухарка опять начала бредить.
Всё, что я делал целыми днями, это читал, лежал и пытался научиться рисовать. Иногда изучал английскую литературу и историю. Запах старых книг меня не радовал, как персонажей в книгах, а переливающиеся языки пламени не вызывали умиротворение. Всё здесь настолько стало привычным, что я перестал находить что-то прекрасное. Я понимал: прекрасное — это за пределами поместья, а не то, что я видел каждый день.
Библиотека встретила меня с открытыми занавесками и привычным холодом. Это был обычный день в поместье Ким, что нет смысла рассказывать о нем.
Перед тем как пойти спать, я решился выйти на улицу. Просто так подышать и увидеть падающие снежинки. Раньше я бы боялся выходить и сейчас чуть-чуть страшновато, но я незаметно превращался в хозяина этого поместья, и многие начала слушаться меня. Я вышел и направился к саду, где бездельничали служанки. В радиусе 10 метров всё было освещено очень хорошо, и я жестом приказал удалиться хохотушек, чтобы разнообразить свой день снегопадом. Как вдруг топот людей разрезал тишину.
-…вы откуда? По этим землям нельзя ходить посторонним! Немедленно покиньте территории господина Кима, или мы примем силу! — по этим землям может ходить лишь жалкое отродье. Я слышал, что здесь красиво. Но ночью гулять — так бессмысленно. Я решил немного подслушать разговор охраны с путником и увидеть совершенно другого человека. Снегопад перешел на второй план. — Уходите! Мы предупреждали!
— Пожалуйста… по-помогите. Я уйду с рассветом, обещаю… — Это был уставший голос женщины, что сильно меня удивило. — Я попала в эти края совершенно случайно, пожалуйста… простите за такую наглость.
Я заметил, как один из охраны достал оружие и начал свое последнее предупреждение. Мой взгляд переместился на нарушителя, в чьих глазах я не увидел ничего, кроме отчаяния и смирения. Весь ее вид был так измучен, потрепан, но, как говорят в книгах, это не мешало ее красоте. Вдруг она посмотрела на меня и умоляюще прошептала «помогите», словно ожидала меня увидеть, но женщина отвела взгляд от меня, и я увидел ее прежнее смирение. Удивительно, что она до сих пор стояла и не уходила.
Выросший в полном одиночестве, я впервые увидел постороннего человека с своими принципами…
— Стойте.
— Господин, вам опасно находится здесь! Она может быть наемницей!
Я сильнее укутался в свой ночной халат и встал перед ней спиной.
— Ее смерть принесет вам больше проблем. Вы не всесильны, вы всего лишь охрана. Вы не имеете права отбирать чью-то жизнь, особенно тогда, когда это не ваши земли, — охрана опустила голову, самый главный из них низко поклонился и громко, что я немного пошатнулся, попросил прощения.
— Простите нас, господин, но нам было приказано не впускать никого в поместье! Это против правил!
— Как я сказал: нельзя ее убивать, а оставить ее в такой холод — всё равно что убить ее, — я повернулся к ней, которая сильно сжимала кулаки, что означало ее страх и недоверие. — Ты откуда? Потерялась или бросили?
Но она не отвечала, смотря вниз.
— Прислуга, отнесите ее в гостиную и убедитесь в том, что она не ранена. У нее первые стадии переохлаждения, так что постарайтесь согреть ее побыстрее.
Ее забрали, и я хотел уже пойти спать, как меня остановил главный управляющий рабочими, чьи усы скрывали его верхнюю губу и чья слишком гладкая прическа отражала свет ламп. Он вызывал у меня отвращение, причиной стали постоянные напоминания о моей жизни, и сейчас он смотрел на меня, спустив очки, и начал называть причины своего недовольства.
— Господин Ким будет зол, узнав, что вы впустили в дом чужого. Что мне, по вашему, сказать ему? Вас не ругают, а меня!
— Напряги мозг и придумай что-то. Неужели, для его «сына» будет безопасно, если его будут охранять убийцы? — я закатил глаза и ушел, оставив его.
— Наглый малец, испортивший жизнь для всех! Еще и смеет мне указывать! — отрада для ушей, представить себе не можете, как мне приятно слушать такие слова. Пробуждается некая справедливость, скорее жажда мести.
***
Всю ночь я ждал нашей встречи. Так волнительно, страшно и до жути интересно поговорить с настоящим человеком, чья реплика не записана на страницах, у которого есть своя точка зрения и, вообще, настоящие чувства. Я не ожидал того, что она будет стоять на коленях и благодарить, и того, что она захочет общаться со мной. Мне было интересно увидеть, услышать человека. Правда ли они всё сделают ради денег, любви и дружбы? Правда ли их можно читать по глазам? Правда ли то, что все пишут о людях: какие они красивые, умные и общительные? Мной командовало мое любопытство. Какие люди на самом деле, не ослепленные блеском золота? Столько вопросов и ни одного ответа. — Господин, она проснулась, — женщина поклонилась и хотела выйти из кабинета, где я пытался саморазвиваться. — Дай ей еду, воду и теплую одежду. И когда она освоится, скажи мне. Она молча кивнула и вышла, оставив меня одного с моими мыслями. Я до конца пытался держать серьезное лицо, но от предвкушения узнать об этом мире больше, поговорив с человеком, я не мог не волноваться. Солнечные лучи пробрались через плотные шторы и своим ярко золотым светом вскружили в танец табун пыли. Я подошел к окну, смело открыл шторы и увидел ясное голубое небо. Сегодня погода создана для прогулки… Не удивлюсь, если завтра, когда мне разрешат выйти, будет пасмурно. Каждый раз, когда выхожу гулять, густые, серые облака закрывают собой солнце, словно природа не хочет, чтобы я погрелся в ее лучах. Я сентиментален. Мне нравится читать мысли философов, исторические романы, искать во всем смысл и находить в природе спокойствие. Мне нравится нежность и невинность этого мира, которые дают мне надежду на счастливый конец. Но в моей судьбе нет места для них. Не создан для этого. Но я люблю мечтать, втайне ото всех хранить свои мечтания и глубокой ночью посещать их. — Незнакомец с картины, интересно, она сделает мою просьбу? Я покинул кабинет и поднялся на второй этаж. Посередине стояли диваны и кресла, здесь обычно отдыхала прислуга, здесь рождались самые пикантные слухи, где в главных ролях всегда был я, и начинались конфликты. Но самое интересное здесь — это балкон. В поместье всего 3 балкона, и эта самая большая, от которого выходил прекрасный вид. Я с надеждой попробовал потянуть на себя огромные двери, но двери не отворились и разбили мое настроение. Всё как обычно, посторонний человек не стал причиной перемен. — Ты не представляешь, как Хэвон плакала и злилась, когда увидела лицо незнакомки! — обе смеялись так громко, что не заметили меня. — И на что она надеется? Этот господин хоть и очень красив, но характер просто ужасный! Бедняжка… так старается исправить господина. Исправить? Как это? Сделать так, чтобы я стал добрее и общительнее? Нет. Меня невозможно исправить, ведь это возможно, если она умеет менять людей на уровне ДНК. Она хочет, чтобы я посвящал ей стихи, говорил теплые слова и любил ее? Чушь. — Хэвон? Напомните мне кто это. Они испуганно вскрикнули и неловко поклонились. — Она у-убирает вашу комнату, г-господин. Я спустился обратно и прошел в гостиную. Там меня ждала женщина, которая устало опустила плечи и растерянно наблюдала за происходящим. Увидев меня, она привстала и слегка наклонила голову, и сразу же села обратно. — Мне сказали, что я должна встретиться с вами, — смотря куда-то через мое плечо, она холодно заговорила. — Спасибо, огромное спасибо за помощь. Я покину ваше поместье сейчас же. — Ты еще не оправилась, останься, пока не будешь чувствовать себя хорошо, — я подошел к ней. В ее глазах появились капельки удивления и сомнения, что она отвела от меня взгляд и твердо произнесла. — Я чувствую себя совершенно нормально. — Твое лицо бледное, это означает, что ты больна. Если тебе будет холодно, то посети библиотеку. Там работает камин. — Почему вы мне помогаете?! — я слегка испугался от ее тона и сделал шаг назад. Никто не говорил, что люди вспыльчивые. — Чего вы хотите?! — Я хочу, чтобы ты поговорила со мной. — Почему? Хотите рассказать свое величие и потребуете деньги за свою помощь? Что вы теперь скажете мне? Ваше поместье меня ненавидит, никто и никогда не говорил мне таких ужасных слов, как ваши работники. Мне не угрожали смертью и не обвиняли за разбитое сердце… — Здесь люди ослеплены деньгами и сделают всё, чтобы оставить себе эту работу. Они не смотрят на вежливость, но требуют ее. Даже сейчас они смотрят на нас и, наверное, проклинают. Сзади меня стоит мужчина с густыми усами? — она неуверенно кивнула, так же смотря через плечо. — Не обращай на него внимание и не принимай близко к сердцу его слова. Он ужасный человек, так что, прошу, даже не слушай его. А что касается «разбитого сердца»… ничего глупее я не слышал. Она непонимающе подняла взгляд на меня. — А мне сказали, что вы ужасный человек, — слегка улыбаясь, произнесла она. — Напугали меня до смерти тем, что вы настоящий тиран. — Они не хотели, чтобы я общался с тобой. — Почему же? — Ты мой первый собеседник. Сказав это, я ушел в свой кабинет. Первый разговор с человеком. Люди умеют обижаться, они умеют не так понимать слова и верят во всё плохое. Наверное, легче верить в плохое, чем хорошему. Умеют ли люди изо всех верить только в хорошее?***
— Вы слышали разговор между с нашим господином и гостьей? Он общался на удивление хорошо… — Да, я тоже чуть не уронила поднос, когда он смог успокоить ее. — Не понимаю, почему она успокоилась и решилась остаться на два дня, услышав столько ужасов об этом поместье. — Небось, влюбилась, — все громко расхохотались и ушли по своим делам, так и не заметив гостью сзади, но ее любопытство заставило Ким нагло помешать одной из прислуг делать работу. — Простите, мисс, почему вы так бурно обсуждаете об этом?.. — Вы не знали, госпожа? Вы первая, с кем разговаривает наш господин! — А что насчет вас? И в каком смысле первая? — Он дает нам поручения, что не считается за беседу, — она осмотрелась по сторонам и, прикрыв рот, словно делится секретом, продолжила. — Его не выпускают из поместья, а гости — здесь это эльфы и единороги. — Почему? Девушка незаметно закатила глаза, но все же ответила на ее вопрос. — Говорят, он единственный наследник. Его отец боится за жизнь господина, — прошептала она и убежала прочь. Дженни еще сильнее смутилась, что ее разум отказался искать ответ. — Быть того не может…***
Я сидел в библиотеке, дышал пылью высокого искусства и путешествовал по просторам исторического романа. Книги хоть и надоели мне, но только они могли отвлечь меня от раздумий. И в этом огромном помещении я всегда искал понимание, или же скорее объяснение. — Незнакомец с картины, ты знал, что почти во всех романах герои верят словам злодея? То есть они слепо верят плохому, будто ждали таких слов, и на этом фоне хорошее становится блеклым, неинтересным, — я закрыл толстую книгу и направился к камину. Я не нашел ответ в произведениях этого автора, но здесь около 15 тысяч книг, где-то должна быть разгадка. — Можно я отвечу на этот вопрос? — кто-то сзади вежливо спросил, из-за чего я быстро повернулся к нему и увидел женщину, которая обещала уйти еще 3 часа назад. — Как долго ты здесь? — Вы сказали, что я могу посещать библиотеку. Я читаю где-то уже 2 часа, но заметила вас всего 3 минуты назад, — я поправил свой свитер и подошел к ней, ожидая от нее ее мнение. — Люди при первой же встрече оценивают друг друга за одежду, осанку и умение говорить. Они ищут у других недостатки, чтобы выделяться на их фоне… Они верят, потому что этот мир ужасен и жесток настолько, что хорошее сейчас не имеет веса. Верят плохому, не потому что так легче, а из-за того, что это почти невозможно. — Все люди ужасные? — она кивнула мне. — Одержимы похотью и деньгими. Большинство. — Ты разрушила мое представление о жизни, — через улыбка сказал я. — Они грубые, всегда дерзят и не чувствуют вину за это? — Да, но это же очевидно, зачем спрашиваете? — Просто слуги так ненавидят меня за эти качества и удивляются, что я подумал, что я такой один, — я неуверенно почесал затылок. Женщина скрыла свою улыбку ладонью. — Вы и правда не выходили за пределы вашей территории? — серьезно спросила она, на что я лишь кивнул. — Да, я не умею ничего, кроме как читать и писать. Родился в этом поместье и умру. Никогда не шагал по улицам Парижа и не катался на поезде. Ты первый посторонний человек, которого я увидел, — она понимающе кивнула. — Но только этот слух правдив. Я не наследник. — Тогда почему они держат вас? — Длинная история, но если коротко: я не существую, не должен был родится, — я прошелся по волосам. — Я ничего не знаю о мире, не могла бы ты помочь мне? Она непонимающе свела брови и посмотрела на меня. Она показалась такой хрупкой, когда я увидел ее сильно выпирающие ключицы, тонкие запястья и изящные пальцы. У нее были красивые глаза, пушистые длинные ресницы, которые роняли незаметную тень на такие мягкие на вид щёки, которых она надувала, когда чего-то не понимала. Она была милой, ведь об этом поют в серенадах? — О чем вы? — Я имею ввиду: просто поговори со мной. Мне очень любопытно узнать, каково это, смотреть на Эйфелеву башню каждый день и гулять по ночному городу. Каково это ездить верхом и просто не иметь ограничения. Когда она вновь посмотрела на меня, в ее взгляде я увидел ничего, абсолютно ничего. Ее пустые глаза, устремленные на меня, начали пугать. Может, я открыл то, что не должен? Иначе я не могу объяснить, что же с ней случилось. Во мне проснулось беспокойство, еще не понятое мной, чувство. — Вы правда ничего не знаете… Я не понимаю, почему с вами так поступили, — неожиданно быстро столько эмоций появились в ее карих радужках, что я поперхнулся воздухом. Человек умеет так быстро меняться? — И как вы остаетесь спокойным, смотря на такую несправедливость?! Вы просто не имеете право! Я хотел сказать ей, что нет смысла мне о таком говорить, но ее заплаканные глаза, дрожащие руки и подрагивающие губы заставили меня заткнуться и по другому посмотреть на нее. Не такая злая как 4 часа назад, не такая сильная как вчера и такая добрая и чувствительная, словно за эти секунды пережила всю мою жизнь. — Что с тобой? — Мне очень больно понимать, что вы никогда не дружили и не любили. Вы не знаете что такое счастье и любовь семьи, вы… вы… Простите меня, но я не могу оставаться равнодушной, зная что вы пережили. — Я же совершенно незнакомый человек, не волнуйся. — Это ничего не меняет! Чужая или нет — это всё равно боль. Я бы все равно так плакала! — Ты совершенно другая, не такая, как в твоих описаниях о людях. — А вы думаете почему у меня такое представление? — вытирая слезы и улыбаясь, она переспросила, из-за чего я почувствовал второе, не понятое мной, чувство. Кажется, радость.***
Она постоянно поправляла свои распущенные волосы и укрывалась пледом. Ее взгляд перемещался то на меня, то на потрескивающий камин, и в нем читалось умиротворение. — Ты посещала театры? Их голоса такие же величественные, как их описывают? — Ходила лишь однажды, и они правда ловят высокие ноты, но мне больше нравится баритон. Она отвечала на все мои вопросы и, жадно проглатывая воздух, делилась своими счастливыми моментами. Она весело смеялась, и я не мог понять: почему этот человек так открыт. — Никто с вами не играл?! Не врите! — Я не умею врать. Всё, что я сказал тебе, чистая правда, — она смело посмотрела в мои глаза. Я думал людям трудно это делать. Женщина верит мне? — И перестань использовать формальность. По твоим рассказам я понял, что тебя все время держали под контролем. Я читал, что это ужасно больно. И при всем этом ты добра к людям и открыта. Ты, наверное, очень устала от предательств, так что отдохни, здесь, в этом поместье, ты можешь расслабиться. — Я не так открыта… — Но ты же разговариешь со мной, — она опустила взгляд и расстерянно закивала. — Это очень смело. Я читал, что такой способностью не каждый обладает. — Спасибо. Ты такой внимательный, а говорил, не умеешь поддержать разговор! — Я странноват, — усмехаясь, признался я. Ее смех вновь прошелся по пустой гостиной, и открыл мне третье, незнакомое мне, чувство — тепло.***
— Моя лошадь отбросила меня и убежала прочь, представляешь? Она мне так дорога. Надеюсь, она встретится нам по пути… Погода была прекрасной: голубое небо и яркое солнце, как я мечтал, но ее лучи не грели, потому что зима. Снег, подобно розовой золоте, переливался в ее лучах, ослепляя красотой. Но я был так рад, что природа наконец разрешила мне насладиться ею по настоящему. Холодный, утренний ветер бил в лицо и поднимал из стороны в сторону ее длинные волосы. А она все время мастерски поправляла их. У нее волосы всегда были распущены, что было против правил. В страницах ходили ужасные слухи про женщин с распущенными волосами, про их образ жизни и про их позор, но я угадал ее намерения уничтожить этот стереотип, когда она показательно закатила глаза, откинула пряди назад и ушла, оставив прислугу со шпильками стоять и краснеть. Я видел в ней борца за справедливость, чьи такие маленькие вызовы против сильно осуждающего общества были провернуты так изящно и почти незаметно, что имели большую вероятность победить. — А какая она? — Обычно, смелая и добрая, но, услышав звуки выстрелов, она очень сильно испугалась! — Она была одна, без сопровождения, и если бы не охотники, то она бы смогла пересечь эти суровые края самостоятельно. — Кстати, что привело тебя сюда? Родители не волнуются? Она посмотрела куда-то вдаль, подставив лицо к ветру и отпустив подол плаща, тем самым позволяя порывам взобраться под ним разбудить табун мурашек. Небрежно завязанный шарф не поддавался и защищал ее открытые ключицы от холода. Гуляют ли в таком простом и неопрятном виде другие женщины в Париже? Я представлял их в пышных платьях, с высокими прическами и с напудренным лицом, где четко выделялись бы алые губы. Или же с миниатюрной шляпкой с боку, скромненьких плащах и на маленьких каблучках. Но я не думал, что встречу такую, которая не наносит макияж, одевается просто и удобно и, кажется, всегда натягивает на свои ноги длинные сапожки без тонких шпилек. Она неординарна, я чувствовал это, хоть не знал каковы девушки на самом деле. — Я решилась на путешествие. Устала делать то, что хотят другие, и твердо сказала себе: «Ты сможешь! Это поможет тебе узнать, чего ты хочешь!». Моя матушка сама собирала мне вещи на путь, а отец, надеюсь, он не злится, а наоборот радуется за меня. Ее голос слегка пошатнулся в последних слова. Я не был уверен в суждениях, но единственное, что я мог сделать, это спросить у нее об этом. Я остановился и поднял взгляд на небо, где плавали пушистые, маленькие облака. Факт того, что небо имеет такой глубокий и захватывающий цвет, по своему удивителен и прекрасен. Женщина заметила меня спустя минуту и повернулась ко мне. Она успела здорово отдалиться. — Он умер? — Да, — у нее появилась печальная улыбка, но сразу исчезла. — Мои соболезнования. Я читал, что они всегда будут рядом, если верить, любить и не забывать их, — она последовала моему примеру и выдохнула весь воздух, немножко освободившись от шарфа. — Ты когда-то замечала, какой на самом деле цвет неба? Величественный и восхищающий цвет. Даже если его не всегда видно или если оно будет покрыто мириадами звезд, ты будешь знать, что небо голубое. Прекрасный пример полного доверия и уверенности. — Ты сказал мне, что ничего не знаешь, но ты знаешь что где сказать и умудряешься поддерживать! Ты точно мне не врешь?! — она такая громкая и яркая, что при виде нее, я не знаю что со мной происходит. Ее слова вызвали у меня целое разнообразие разных чувств: веселье, радость и самую малость обиду. — Я перечитал тысячу книг и знаю что делать, я просто не знаю элементарных вещей. И это единственное, что мне нужно. Не нужны мне красивые, длинные слова, которых используют критики в описании картин, — я подошел к ней, которая до сих пор смотрела вверх. — Я раньше никогда не рассказывала такие простые вещи другим, — она неуверенно взглянула в мои глаза и продолжила, — мне очень приятно, что ты слушаешь меня… — Почему? — Никому не интересны такие вещи. Некому их рассказывать. — У тебя появился человек, которому ты можешь доверять свои мелочи. — Доверять? — через некоторое время отдаленно спросила она. И я почувствовал ее страх перед этим словом. — Я не умею предавать, — после этих слов она широко улыбнулась и выдохнула весь воздух в легких. Кажется, сделала огромный шаг к чему-то. — Я уже сомневаюсь в твоих вчерашних словах! — она не умеет доверять, по крайней мере, удается это ей очень трудно, даже в таких обычных вещах. Сколько раз она спросила тот же самый вопрос, настолько же ее, наверное, ранили. Поэтому, я решил сделать так, чтобы она смогла довериться мне. — Перестань так говорить! Я сказал тебе, что не знаю этот мир, но я в курсе! Я тебе не сумасшедший какой-то, а нормальный человек! — Но! — она всё так же улыбалась и тихо смеялась. — Представь, что я знаю теорию, но не приступил к практике, — от своих слов я сам рассмеялся, но она меня поняла и, надеюсь, поверила. Вдруг она начала бить меня по плече и указывать на лес. Я послушался ее и увидел там лошадь, черная грива которой развивалась по порывам ветра и чей коричневый окрас блистал в солнечных лучах. Я впервые увидел лошадь с такого близкого расстояния, что не мог сдержать себя. — Смотри! Лошадка! — Я знала, что ты вернешься ко мне! — женщина подбежала к ней и обняла ее. А она, узнав хозяйку, громко заржала, слегка подпрыгнув на месте. Лошадь заметила меня и прикрыла собой свою хозяйку, на что женщина рассмеялась и что-то ей объяснила. — Ты говорил, что не ездил верхом. Попробуешь? — А можно?!***
— Как же глупо, — она устала протерла переносицу и с грохотом закрыла толстую книгу. Я, не поднимая голову, посмотрел на нее, завалившуюся на кресле, которая запрокинула голову назад и подняла ноги вверх. Она была такой домашней, когда поправляла свистнувший плед и когда при зевке прикрывала рот ладонью. После моих нескольких попыток продержаться на Стар больше пяти минут, мы переместились в библиотеку, чтобы согреться. Алые языки пламени красиво переливались и отдавали свой почти незаметный свет ее щекам. Я перелистнул страницу, но все еще не мог оторвать от нее взгляд. — Эта книга скучновата, возьми другую. Она заметила меня и мягко улыбнулась, отбросила книгу на ближайшую тумбочку и скрестила руки на груди. Книга соскользнула с моих рук и тяжело упала на мой живот. — Я не про это… — женщина присела и прикрыла шалью свои ноги. — Тогда?.. — Я про твоего отца. — Он мне не отец, я говорил — я сирота, — я холодно ответил ей, вставая с дивана. Подошел к шкафам, резко взял в руки сборник стихов и крепко сжал его в руках. Она сразу подошла ко мне. — Про хозяина этого поместья, — я повернулся к ней. — Моя бабушка — провинциалка из Кореи, которая убежала от самовлюбленного отца и от мужа неряхи во Францию, вышла замуж за богатого купца, родила сына и прожила долгую счастливую жизнь. Она была бездомной в совершенно в другой стране, но они никогда не отгораживали ее за это. А мой отец… — Сын богатого и бездомной… Что ты хотела этим сказать? — Глупо бояться людских слухов и мучить других за это. Я не понимаю насколько нужно быть трусом, чтобы… — Хватит! — я посмотрел в ее глаза, где появился страх, от которого она виновато опустила руки. — Хватит говорить об этом! — Почему? — Потому что не хочу слышать об этом! Больно… — Так скажи почему тебе больно. — Кто ты для меня, чтобы просить такое?! — я сорвался, сборник с грохотом упал на пол, а она громко топнула ногой, нагло подняв подбородок вверх. — Я твой первый собеседник! Я имею право! — она почти вплотную приблизилась ко мне. — Ты думаешь, что боль будет обходить тебя стороной, потому что ты жил все время один?! Да черта с два! Ты думаешь, после такой травмы будешь в порядке? Я хочу тебе помочь, выслушать тебя… 25 лет в полном одиночестве — это неподсилу одному человеку. — А готова ли ты? — Я говорила без умолку, теперь твоя очередь… Я открыл рот, но, будто разучился говорить, выдохнул лишь воздух. О чем мне рассказать? О том, как я до 14 лет переворачивал дом вверх дном, чтобы отыскать фотографии родителей. О том, как я перечитал все документы в запретной комнате в поиске хоть одной зацепки об отце, после чего меня заперли в спальне на 20 дней. О том, как я бежал от своей, возможно, бабушки, потому что не хотел после разговора с ней винить себя в смерти мамы. О том, как я втайне от кухарки заходил в самую дальнюю комнату, где повесилась мать и искал там письмо от нее. О том, как до крови сжимал кулаки, когда выслушивал ужасные слова и бессмысленные обвинения от управляющего. И о том, как я мечтал, чтобы слухи служанок о наследстве были правдивыми, слухи о том, что отец очень дорожит мною… Но я не смог. — Прости, я не могу. Мне хочется, но не могу, — ее руки обвели мою шею. Вот значит какаво это — чувствовать понимание. — Всё хорошо, я рядом. — Прости, что накричал… — я уткнулся в ее плечо, впервые ощущая легкость. — Я рядом… — Тэхен, мое имя Тэхен. Нет пути назад, я полностью ей доверился… — Дженни. Но доверилась ли она?***
Эти два дня прошли незаметно, словно урагану, перевернули мою жизнь и украсили яркими красками. Они были переполнены ею, ее смехом и ее красивой улыбкой. Мои минуты были пропитаны ее рассказами, и ее теплым и мягким голосом. Ее счастливые глаза, распущенные волосы и ее прямая осанка — всё это… Я мечтал, чтобы вся она навеки осталась в моей памяти. Я мечтал, чтобы ее образ отпечатался в этих стенах, и чтобы ее заливистый смех проходился эхом по поместье. Я мечтал, чтобы эти два дня длились вечность. Я мечтал… нет. Я ждал, что она неожиданно передумает и останется со мной еще на ненадолго. Я не хотел ее отпускать. Привязанность — обычно, ее путают с любовью. Коварное чувство, которое может сломать и разочаровать. В привязанности нет чувств — я знаю лишь это, но уже боюсь этого слова. И сейчас я чувствую ее, купаюсь в ней и умираю от осознания того, что больше никогда не увижу ее. И привязанность останется со мной, она будет медленно ломать меня по утрам и терзать по ночам. Я знал, что привязанность убьет меня, но все равно позволил себе думать, что она ближе, чем просто гость. Наш вчерашний разговор, по-моему, навсегда останется в моем сердце, где она, вытирая слезы, тихо прошептала мне: — Нельзя вот так смириться с чем-то, просто нельзя… — Это не смирение, а моя жизнь. — Почему ты не можешь сбежать? Взять и сбежать?! — она так заботливо посмотрела на меня, что, не запинаясь, хотел ответить ей на все ее вопросы. — Сбежать и поговорить с отцом? — Уже ничего не изменить, его слова уже не помогут ему. И я не хочу бежать. Я хочу быть свободным, здесь, в своем доме, — я все-таки смог сделать то, о чем просила Дженни. — Мне хочется сказать ему: «Прошу, господин Ким, дайте мне пожить. Обещаю, я никогда не буду произношать ваше имя. Умоляю, разрешите мне пожить…» — Но ты ни в чем не виноват… Почему ты взаперти? — Потому что во мне течет кровь нищей, грязной эгоистки и чистоплотного урода, — ее всхлипы участились. — Не плачь. — Я же просила тебя, не говорить так спокойно об этом! Конечно же я буду плакать! Ты мой друг! Как мне не плакать?! — Почему ты просто не поверишь в то, что я плохой человек, и поэтому заперт? — Потому что я верю в то, что ты ни в чем не виноват! — но она снова улыбнулась через слезы и дала понять мне еще одно новое чувство — любовь. — Спасибо. Я понял, что женщина открыла мне все, непонятые мной, чувства. Она смогла дать мне то, о чем я ее просил. Я понял, что человек может полюбить человека за день, но никак не может сделать это при первой встрече. Я понял, что тогда ее остановила судьба, когда на нее было нацелено дуло оружия, что ее успокоила судьба, когда ее до смерти напугали мною. Я увидел во всем судьбу и молился не знаю кому, но молился, чтобы она не была той, которая преподаст мне урок, а моя родственная душа. Любовь так жестока, когда выбирает два сердца, которые никак не могут быть рядом, и соединяет их. Жесток и разум, который отказывается отрицать. Но для меня самый ужасный из них — уверенность. Уверенность в том, что чувства взаимны, что она прыгнет в объятья, что тебе не сделают больно. Безнадежная, жалкая уверенность. Я знал, что любовь приходит с годами, а мои чувства — для нее очередная ложь, пустышка. Но я знаю, что мои чувства настоящие, ведь я не умею врать и предавать. Дженни не забыла об этом? -… Я обещаю, — она оседлала лошадь. — Ты обещаешь? — я крепко обвязал поводок вокруг кисти. — Дженни, ты вернешься? Она широко мне улыбнулась и встряхнула мои волосы, все также открыто и по доброму смотря на меня и не представляя, что делает с моим бедным сердцем. — Я подарю тебе твою мечту… Любовь так коварна. Она заставляет забыть все шрамы прошлого, плюет на принципы, которые дала тебе жизнь, и тихо шепчет такие теплые слова, когда он с воодушевлением и с таким старанием делает что-то впервые, когда ты замечаешь в его глазах яркий огонь, и когда просыпается желание защищать его от несправедливости. Разум так коварен. Он так мерзко шепчет прямо над ухом о наивности, громко кричит «остановись!» и не дает покоя ночи напролет. Но меня ему уже не остановить, я подарила свое сердце человеку. Оно навсегда останется здесь, в этом огромном поместье и будет греть его холодной ночью. Любовь так сильна, она готова на всё, чтобы быть рядом с любимым. Она заставит обойти весь этот мир, но вернет к нему, чтобы растворить тебя в объятьях. Надеюсь, мой дорогой друг будет ждать меня… — Но эта мечта невозможна без тебя, дорогая Дженни…***
2 месяца спустя
После 60 дневного путешествия я вернулась в свой город, передала конюху Стар и побежала в покои матушки, чтобы рассказать ей о странствиях. Как же хочется поделиться тем, что ее маленькая девочка влюбилась в одинокого хозяина поместья, скрытое от людских глаз, поместья. Как же хочется рассказать ей о его начитанности, внимательности и необычайной красоте. Но он просил держать его втайне. Я тихо постучалась в ее двери, в другой руке держа свой подарок для матери. Я купила ее в конечной точке моей карты — в Лионе у самого большого ларька с платками. Лион — прекрасный город с собственной атмосферой, с красивой архитектурой. Люди там приветливы и добры. Идеальный город для жизни. Вот бы Тэхен увидел его, хотя бы раз. Матушка открыла дверь. Я, как она всегда просила, поклонилась в реверансе и тихо поприветствовала ее. Но, когда встала в нормальное положение, ее руки прижали меня к себе. Через тонкую ткань платья я ощущала ее тепло, слышала ее умеренное сердцебиение и чувствовала ее любовь. И никакого контроля и замечаний. Через некоторое время она отпустила меня и тихо прошептала. — Несмотря на суровую зиму, ты сделала шаг к мечте, к осознанию себя… Я так тобой горжусь, я очень тобой горжусь, — она погладила меня по щеке и нежно улыбнулась. — Такая сильная, как отец… — Я так по вам скучала, особенно по вашим пирогам. — Ты точь в точь как отец! — она слегка ткнула на кончик носа. — Матушка, я принесла вам шаль, чтобы она грела вас, когда меня не будет рядом, — по ее щеке скатилась слеза, я сразу же вытерла ее. — Прошу, не плачьте. — Знаешь, я хвасталась подругам тем, что у меня сильная дочь, которая никогда не становилась злой из-за плохого отношения к себе, — я широко распахнула глаза, когда аккуратно укрывала ее платком. Шаль медленно и плавно упала на пол. — Которая всегда слушается зову сердца. Она снова прижала меня с свои объятья и поцеловала в макушку, я печально улыбнулась и расслабилась в маминой тепле. Дом ничем не изменился: несколько прислуг следовали за бабушкой, протирая дом по два раза, кухарка Бэтти весело смеялась с матушкой, готовя с ней наивкуснейшие пироги по рецепту бабушки Ким, дочь госпожи Элизабет бегала по дому в прекрасном платья и скрывала свои красные щеки, тихонько шепча «влюбилась», и конюх Том тяжелой поступью ходил по двору, гоняя местных ребятишек. Я была дома. — Ему бы понравилось, — сказала я, спускаясь в гостиную, и остановилась, вспомнив наш первый и последний разговоры около камина. — Сидеть бы сейчас так же, как тогда… — О чем вы, госпожа? — дочь кухарки невинно похлопала ресницами и сладко улыбнулась. — Думаю о том, как я изменилась, юная леди, — я спустилась еще на пару ступенек и повернулась к упавшей в раздумья девочке. — Научилась слушать сердце. Девочка, поняв меня, поклонилась и убежала прочь, весело хихикая. — Ты говоришь, что ходила в рестораны? Там правда такая изысканная еда? Но я читал где-то, что пабы лучше всяких ресторанов с крышесносными ценами на еду… Это правда? — Тэхен с каждым вопросом так воодушевлялся, что не замечал как повышал голос. Одна прислуга закатила глаза, наблюдая за ним. — Сходишь ли ты когда нибудь в такие места? — я села за стол в ожидании обеда. То, что нравилось мне в доме, это уверенность в чем-то. Ровно в 12 подают обед, и в 14 матушка уходит за продуктами с парой прислуг, в 17 бабушка сидит около камина и читает газету, а 17:30 рассказывает всем новости страны. Дочь кухарки уходит гулять в 18 и возвращается в 19, чтобы вместе с семьей выпить молоко перед ужином. В 21 прислуги врываются в покои и готовят комнату перед сном, хотя это очень странно. В 22 засыпают старшие, значит это то, что если кто-то будет шуметь, то его могут серьезно наказать старшие. Для меня наказанием было помыть весь дом и всю посуду после званого ужина. — А там никто никого не наказывал… — Что, дорогая? — бабуля расслышала мой шепот и обратила всё внимание за столом на меня. — Я хочу вам рассказать о своих странствиях, бабушка, — она кивнула и отложила свои приборы. Я начала свой рассказ, но про то, что заблудилась и была почти убита охраной, я промолчала. — Надеюсь, ты не скоротила путь и не заходила в Лабиринт? — так назывался лес, где я нашла поместье и любовь. — Нет, что вы! — я нервно рассмеялась. — Я, конечно, сильная, но этот лес мне не под силу. Я заметила, как мама прикрыла свою улыбку, и мне стало приятно. Приятно знать, что ты можешь развеселить других. — Ты такая яркая, что невозможно не радоваться при виде тебя — это он сказал после того, как я опять в слезах и соплях последний раз улыбнулась ему, так же, как всегда, быстро успокоившись. — Госпожа, вы и правда в одиночку путешествовали по нашей стране? — я кивнула кухарке, на что она удивленно ахнула. — Вы можете свернуть горы… — Боже, дорогая, сколько раз тебе говорить? — ее перебила бабушка, которая встала со стула и подошла ко мне. Ее толстые пальцы проникли в мои волосы и начали слегка тянуть их. — Никогда не распускай свои волосы! И что за наряд? Незамужние аристократки не должны распускать свои волосы и носить такой нищий наряд. — Бабушка, не говорите мне такое, — я схватила ее руку, чтобы она перестала неаккуратно пытаться собрать волосы в что-то. — Отпустите, вы делаете мне больно. — Да как ты смеешь так со мной разговаривать?! Сейчас же иди и приведи себя в порядок! — Никуда я не пойду! — я все-таки смогла отцепится от нее и привстала. — Ты хочешь, чтобы тебя прозвали гулящей?! Хочешь уничтожить нашу репутацию?! — Я хочу, чтобы нам дали свободу! Все эти вычурные наряды, перебор с косметикой и тяжелые прически ради того, чтобы… чтобы радовать глаза мужчин! Для удовлетворения. Нет… Для усмирения. — Что ты себе позволяешь?! — звонкий звук, и острая боль распространилась по щеке, оставив красный след. Я сильно сжала кулаки и стиснула зубы. — Забери свои слова обратно! Это изысканность, богатство и статность, а не усмирение! Избалованная… — Я не потерплю такое отношение к моей дочери, матушка! — Повышаешь голос? — бабушка снова замахнулась, но остановилась, когда ее дочь громко уронила приборы на стол, резко привстав. Ее здоровье не позволяло ей так двигаться, что она сразу оперлась о спинку стула и кашлянула. — Думайте, как хотите, а я не собираюсь брать с вас пример для воспитания. — Мама… — я подошла к ней и погладила ее по спине, в надежде предотвратить приступ. — Почему ты так резко встала? Всё же хорошо. — Никто и никогда не посчитает тебя гулящей, пока тебя защищает твоя мать, — она попыталась закрыть меня с собой и продолжила. — Особенно твоя бабушка. Я впервые почувствовала такую поддержку от нее. Каждый раз она вставала в сторону бабушки и, казалось, не видела во мне дочь. Ею управлял страх перед обществом, перед позором. Поэтому, я перестала искать понимание и умирала от тоски по отцу, по единственному человеку, который всегда был рядом. Но сейчас никого не было сильней, чем она, слабо держащаяся за спинку, чтобы не упасть. — Вам все равно на наш род? На все старания предков? — Я Луиза Ким, жена Джона Кима и мать Дженни Ким, а не Лоуренс. И я буду защищать свое дитя от любой опасности, даже если опасность есть в моей матери или во мне, — ее кашель не останавливался, что я начала волноваться и, взяв ее за руку, повела в ее покои. — Подготовьте теплую воду и травяные настои. Нагрейте полотенца, сделайте компресс и вскипятите воду, — слуги коротко кивнули и покинули столовую, а я обратилась к бабушке. — А вы, пожалуйста, не идите за нами. — Ты думаешь, что я виновата? Ты — причина всех наших несчастий. Боже, что мне сказать людям?! Довела мать до такого! — она начала суетливо тянуть матушку к себе. — Не подходите ко мне! — я смогла отцепить ее, а мама ослабла еще сильнее, потратив все силы на крик. — Ты довела меня до такого!***
Прошло несколько часов с тех пор, как матушка смогла успокоиться и уснуть. Ее болезнь становилась серьезной с каждым днем. По словам кухарки, особенно обострились ее приступы после моего ухода, что она лежала днями и спала, не в силах даже попить воды. Ее бледная кожа когда-то была такой румяной, заставляющей сердца людей биться чаще, а сведенные в тонкую полосу губы всегда украшала красивая улыбка. В ее лице не красовались круги под глазами и не были видны узорчатые вены на щеках. С каких пор все так серьезно? Я притронулась щекой к ее тыльной стороне ладони и дала волю слезам, через пелену смотря на тяжело дышащую ее, которая умудрялась улыбаться сквозь сон. — Прости, что не заботилась о тебе, как подобает… — Твои слезы щекочат меня, — слегка хриплым голосом прошептала она, медленно открывая глаза. — Твой заливистый смех заменяет мне лекарства. Я улыбнулась, сильнее прижимаясь к ее мягкой ладони и чувствуя необъяснимое облегчение и безграничную радость. Ее теплый взгляд нежно освобождал меня от оков обиды, которые все эти годы будто перекрывали воздух и каждую ночь терзали меня своими отстрыми когтями. Ее теплая рука дарила такое спокойствие, что я, словно оказалась в его объятьях. И во мне проснулось счастье, медленно поглощающая меня. Осознание того, что я наконец почувствовала любовь матери, почти точно такую же, как тогда, когда Тэхен взял меня за руку, заставило меня рассмеяться. Но я почувствовала себя виноватой, сравнив ее любовь с его. — Почему я должна верить твоим словам? — Дженни скрестила руки на груди, с подозрением смотря на удивленного Техэна, потерявшего умение говорить. — Я искренен, я не умею врать. Мои чувства правдивы… — Дорогая, прости за то, что не смогла уберечь тебя от бабушки и за то, что сама стала, как она, — шепот тихо прошелся по комнате. — Я боялась за тебя, боялась, что она поступет с тобой так же, как и со мной. И хотела сделать так, чтобы она не смогла найти минус в тебе. Но оглянуться не успела, как ты начала бояться меня… — Пожалуйста, освободи свою голову от таких мыслей. Мне было обидно, — я стерла ее слезу. Она указала на место рядом, как делала в детстве. Оказавшись так близко, что могла услышать ее слабое сердцебиение, я полностью растворилась в ее тепле, чувствуя как мечты становятся явью. — Но и я делала больно. С кем не бывает? Главное в этом осознать свою ошибку и понять чужую… — Ты так выросла в странствиях. Кто стал причиной? — уверена, что в ее глазах появились яркие огоньки. Подумав о раскрытии моего секрета, я окрасилась в красный цвет и рассмеялась, как дочь кухарки после зимнего бала. — Твои глаза, пропитанные тоской и искрами, сказали мне: «Твоя дочь влюблена». У тебя изменился взгляд на мир, будто ты сравниваешь… — Искры? — подняла взгляд на нее и непонимающе свела брови. — Они появляются у того, кто, несмотря на трудности и расстояние, любит, и настолько сильно, что его сердце не может успокоиться даже вдали, — печальная улыбка украсила ее лицо, делая невыносимую боль мне. Именно такие были ее глаза до того ужасного дня. — Там во мне видят человека, а не борца за справедливость. Там меня понимают, — призналась я, посмотрев на потолок. Она крепко обняла меня, поцеловала в макушку и так тихо, подобно голосу разума, прошептала одно слово, которое заставило сердце провалиться под землю. — Иди. — А как же ты? Как же наш дом и наша репутация? — Дорогая, скоро я поправлюсь, зная, что моя дочь счастлива — как я сказала, это самое действующее лекарство — и буду управлять домом. А репутация? Зачем защищать то, что не имеет смысла вовсе? — мне хотелось поверить ее словам, без сомнений и подозрений, что я и сделала. — Обещаешь? — Обещаю, дорогая, — я сильнее прижалась к ней, наконец отпустив все обиды, все слова, которые не давали мне покоя годами. — Люблю тебя. — И я…***
Проснулась я в ее кровати, но матушки не было. Солнечные лучи светили прямо в лицо, грея своим весенним теплом. Легкость на душе, казалось, могла поднять меня с земли, а быстро бьющееся сердце заставляло меня улыбаться, не переставая, словно я оказалась в далеком-далеком прошлом. Во мне проснулось весеннее настроение или же это и правда происходит? Покружившись на месте, я радостно похлопала ладошками и побежала в свою комнату, чтобы привести себя в порядок перед завтраком. Мой взгляд упал на голубое небо, где плавали тонкие, почти незаметные облака, и счастье поглотило меня в свое небытие полностью. -…Идеальный пример для полного доверия… — Что же ты делаешь сейчас? Все также читаешь книги или практикуешься в рисовании? В ответ тишина, лишь солнечные лучи, подобно поддержке, слегка ослепили своим золотым светом. — Смогу ли я выполнить обещание?***
За столом сидела матушка, попивающая ромашковый чай и поддерживающая беседу с кухаркой. Бабушка погрузилась в чтение газеты, не обращая внимания ни на что. Тарелка с выпечкой рядом с ней почти опустела. И больше никого не было, я спала слишком долго? — Как спалось, Дженни? — теплая улыбка шло к ее лицу, чем вчерашняя. Поклонившись перед всеми, я села за стол. — Спокойно, очень. Мне хотелось взять ее болезнь себе, чтобы она снова ходила с гордой осанкой по городу, снова посещала балы и званые ужины. Чтобы она наслаждалась жизнью. Чтобы она больше никогда не чувствовала боль и холод. Но единственное, что я могла сделать, это готовить ей травяные настои и слепо верить в лучшее. — Богатый магнат Ким приехал в Париж, — нарушил приятную тишину голос бабушки через тонкие страницы газеты. — Говорят, он ищет новых рабочих, служанок и управляющего. Кусок хлеба застрял в горле, когда я поняла смысл ее слов. Кухарка решила поддержать разговор. — Для кого же, госпожа? — Для своего нового поместья или для того, таинственного. Кто там живет, и для кого весь этот тщательный отбор прислуг — никто не знает, — я поперхнулась, что одна служанка подошла к похлопала меня по спине. В голове сразу всплыли куча вопросов. И самая главная из них «Куда он пригласил на отбор?!» — Дорогая, ты в порядке? — я кивнула ей и извинилась перед бабушкой, вытирая уголки рта салфеткой. И больше никто не уронил ни слова — обычный завтрак в семье Ким-Лоуренс. Зайдя в комнату и обессиленно упав на колени, я начала разрываться на части: одна сторона хотела убежать в Лабиринт, а другая остаться здесь и помогать. Будто что-то во мне проснулось, поднявшись на ноги, я подошла к шкафу, вытащила свое любимое платье, шкатулку со шпильками и встала перед зеркалом. У меня есть десятки платьев в шкафу, различные парфюмы и наикрасивейшие туфли. Я смущаюсь, смотря в глаза собеседнику, я краснею, читая романы, и радуюсь, кружась в танце. Никто не видит такую мою сторону, людям интереснее слушать про мою борьбу за свободное право. Им нравится видеть во мне диковину. Я привлекаю внимание женщин, являюсь основой слухов и совершенно не боюсь их, но я боюсь остаться одной, без семьи, без дома с благовониями. — Одежда не имеет смысла, но она красит человека. Хотя в твоем случае нужно лишь улыбнуться, — Тэхен появился из ниоткуда и напугал, оценивающую себя в зеркале после перешептываний, девушку. — Думаю, ты знаешь это без меня, — он легко прикоснулся ее руки, которой она держала волосы вверх, пытаясь сделать высокую прическу, и слегка сжал ее, опуская вниз. Длинные пряди упали на плечи и сползли по спине. — Если я надену это и поеду к господину Киму, то он захочет выслушать меня? И сможешь ли ты понять меня, Тэхен? Кто-то постучался в дверь три раза и, не ожидая ответа, слегка приоткрыл ее. Ее мягкую поступь я узнаю из миллионов. — Надень ее и иди, иди к своей любви. — Как ты узнала? — Ты моя дочь, — она взяла расческу и начала аккуратно водить ею по моим волосам. — Давай уберем передние пряди, чтобы они не мешали тебе при важном разговоре? — Матушка, простите меня за мой эгоизм. — Что ты… Забери свои слова обратно, — она мягко ударила меня по голове. — Почему я должна злиться? — Потому что я хочу бросить вас и убежать. — Ты не бросаешь, а начинаешь новую жизнь. В ней я все равно буду присутствовать, а в этой жизни не будет твоей любви… Дженни, не бойся потерять свою семью. Этого не случится. Тихое тиканье часов, ослепляющие лучи солнца и ее мягкие прикосновения; легкая улыбка, первая и последняя слеза, скативщаяся по правой щеке, и светло-бежевое платье в моих руках; ее слова, добрый взгляд и мой первый шаг к выполнению обещания — всё это навсегда останется в моей памяти, как о том дне, когда я решилась начать новую главу в жизни. — Может собрать их в высокую прическу? — Нет, — она снова слегка ударила меня по голове. — Расскажи мне о нем. — Он умен, красив… Очень, очень внимателен. Несмотря на статность при первой встрече, он очень мил и радуется мелочам. Ты не представляешь, как он радовался, увидев Стар. Скажем так: для него мелочи — все, чем дорожит высшее общество. Ему не нужна роскошь…***
Оживленный центр Парижа встретил меня с скептическими взглядами и перешептываниями прохожих. Прекрасный город, напичканный злыми людьми — что может быть прекраснее этого? Знакомые улочки, скульптуры помогли мне выглядеть уверенно и знатно. Я смело шла в сторону главного здания, где, по слухам, остановился господин Ким. Со мной здоровались некоторые знакомые, а прохожие хотели пригласить на чай, но я, будто не замечая их, сталкиваясь почти со всеми, спешила к главному зданию. И вот, уже стою перед ним и умираю от волнения. Я подошла к охране и попросила связать меня с господином. — Пришла госпожа Ким, наследница больших недвижимостей в Лионе и в пригороде Парижа, — громко, почти на всю улицу прокричал он и быстро направился в сторону огромных дверей с красивыми черными завитками, около которых возвышались массивные колонны. Человек скрылся за ними и через некоторое время пулей вылетел из здания, направляясь ко мне. — Госпожа Ким, подождите некоторое время. — Большое вам спасибо! — я поклонилась и начала ходить туда сюда в ожидании разговора, от которого зависит жизнь Тэхена. То ли от долгого ожидания, то ли от предвкушения в мою голову всплывали сотни вопросов связанных с теми днями. Если подумать, то мы знакомы всего 3 дня, но с самого первого зрительного контакта я поняла, что ему можно доверять. Разум до конца не мог принять этот факт, а я всячески пыталась не слушать здравый смысл и погружалась в атмосферу свободы. Мне так нравились неформальность, его простота и внимательность, что я разрешила себе думать о нем глубокой ночью, смотря на высокий потолок, куда падал серебристый блик полной луны. Все было очень, очень легко, что эти три дня прошли незаметно, слишком быстро, навсегда изменив мировоззрение и навеки украв мое измученное сердце к себе. Не всё же должно быть проверенным временем, чтобы многое значить для нас? Любовь похожая на весенний теплый ветер зимой, где нет смысла вслух кричать слова доказательства. Любовь, которая появилась очень быстро, будто сами небеса помогли найти правильный путь, которая не обременяет, вдохновляет и вытаскивает от оков собственных страхов и принципов. Любовь похожая на весеннее солнце зимой, такая же неожиданная и прекрасная, что не доверять ее силе — грех. — Я не знаю как найти правильные слова, — он взял ее за руку, когда она накидывала на себя плащ. — Признаться в стихах или процитировать Шекспира. Но, Дженни, писатели со всего мира не смогут описать мои чувства к тебе. Да и я, ничего не знающий, не имею право так говорить, но посмотри в мои глаза и увидь там мои слова… — Обвинять в наивности, в глупости может каждый, но каждый не смотрел тогда в твои, затуманенные любовью, глаза. — Весеннее солнце не палит, оно греет, успокаивает и приносит смысл жить дальше… Для меня ты и есть весеннее солнце, — сказал он перед тем, как конюх принес ее лошадь, смотря полузакрытыми глазами на солнце. — Они не чувствовали твою искренность… — Госпожа Ким, господин ждет вас.***
— Огромное Вам спасибо за такое милосердие, — я поклонилась в реверансе, не смотря на него. Кабинет был огромным, всё в дорогом стиле, начиная с красного дерева и заканчивая картинами известных художников. — Присаживайтесь, — он указал на стул перед его столом. — Я ищу управляющего, который сможет заставить работать где-то 80 прислуг. Понимаете, это трудно. Так что если вы хотите продать мне земли, то говорите сразу, и мы обсудим этот вопрос за ужином. — Господин Ким, вы меня не так поняли. Я пришла за работой, — делая странные движения руками, я неуверенно улыбнулась и отвела взгляд от оценивающих глаз. — Сколько вам лет? — 24, — услышав ответ, он слегка рассмеялся, протирая несуществующую бороду. — Есть умение управлять? — Управляю с матушкой поместье и некоторые наши поля пшеницы, — он был удивлен, если судить по его выпученным глазам. Моя неуверенная улыбка стала еще шире тогда, когда он заинтересованно начал задавать вопросы. — Сколько рабочих в ваших полях? — Примерно 80 людей на один гектар. — А сколькими гектарами вы управляете? — Двумя. — Одновременно? — Да. — Впечатляет… Вы знаете что делать, можете контролировать работу у большого количества людей, и вы добры, красивы и молоды, так что проблем с принятием вас в коллектив не будет. — Вы имеете ввиду?.. — Почему вы хотите работать у меня? — не дал мне договорить своим вопросом, от которого мое умение говорить исчезло. Сидя с открытым ртом несколько секунд, взяла себя под контроль и посмотрела ему прямо в глаза. Их схожесть удивляла. — Я хотела спросить у вас кое-что, — он кивнул, и я, вдохнув полной грудью, спросила то, что очень много раз переигрывала у себя в голове. — Какова причина держать его взаперти? — он поменялся в лице, словно ребенка поймали за кражу яблок у соседей. Полоска между бровями стала отчетливой, что могло говорить лишь об одном: громкая охрана выставить меня через дверь, а мой длинный язык станет причиной усиления контроля в поместье и несчастья Тэхена. — Вы та самая путница, — озвучив факт, он встал со стола, сделал шаг ко мне, поддавшись вперёд. — Слышал, вы сблизились с моим сыном. Скажите истинный повод работать там. — Я люблю его. Теперь ваша очередь отвечать, — без тени сомнений сказала я. — Мы не смогли избавиться от него. Он был слишком маленьким, милым и невинным. Его мать боялась, что ее убьют, если узнают ее грех, и она предложила держать ее вместе с ним взаперти, чтобы им не угрожало ничего. Но она не продержалась. После ее самоубийства, я не мог взять Тэхена к себе. И он остался там. — Вы стыдитесь его, но за что? Вы не знаете своего сына в лицо, а он вас. Но он искал вас, хотел поговорить, а вы просто стыдились своего сына и показывали свое равнодушие, тем самым убивая Тэхена. Но скажите мне, кто нибудь знает о его существовании? Помните ли вы, что он тоже человек, когда присылаете главному ряд правил и запретов, в котором разрешается только спать и есть? — О чем вы? — Да, допустим, ему нельзя выходить на свет, но запирать его в комнате за оплошности, кормя всего два раза за три дня, правильно? — Это абсурд! — Это правда! — я привстала, а он сел обратно, запустив руки в волосы. Удивление, разочарование и неверие отражались в его лице, словно он впервые слышит об этом. — Господин Ким, я прошу вас, пожалуйста, позвольте ему увидеть мир, позвольте дышать ему свободно, умоляю. — Я не знал… Неужели, совершенно чужой человек создает там свои собственные правила? Я, переваривая происходящее, широко распахнула глаза, приближаясь к господину, который опустив голову не мог продуктивно мыслить. — «Прошу, господин Ким, дайте мне пожить. Обещаю, я никогда не буду произношать ваше имя. Умоляю, разрешите мне пожить…» — это его слова, господин Ким. Он не хочет мести, денег. Он мечтает покататься на поезде. Услышав конец, он поднял взгляд на окно. Печальная улыбка украсила его лицо. — У меня есть его фотографии, он пошел в меня, так на меня похож. И каждый день я прошу у него прощения и ищу понимание, но после всего, что сделали мы с Норманом, не представляю, что это вообще возможно… Одинокая слеза скатилась по его щеке. Его взгляд полный боли переместился на меня. — Я ужасен…***
— Где господин Норман? — я ненароком подслушивал разговор прислуг за обедом. Говорят, начинается новый отбор рабочих. — Балда, он уехал два дня назад, — некоторые громко охнули и начали оживленно перешептываться. — Но отчеты же только через неделю! — Я слышала, что его контракт закончился. — То то же, наконец-то. Теперь понятно, почему они в последнее время такие шумные. Их палача уволили — эта новость не могла не радовать. Довольный я не заметил как съел всю еду. Не понимая почему я так взволнован, вышел на улицу, где сияло весеннее солнце, подобно ее улыбке, поднимая мое настроение все сильнее и сильнее. Тоска по ней глухой болью прошлась по сердцу, ставя под вопросом ее обещание. Но непоколебимая вера сразу же стерла этот знак. Ведь всеми силами верить только в лучшее — и есть любовь? Снег полностью растаял, еле слышный говор птиц доносился до ушей и теплые ветер бил в лицо, вызывая непонятное и необъяснимое чувство, словно она улыбнулась мне. Почти такое же тепло. Зима, которая объединила нас, полностью исчезла — казалось единственное напоминание о ней тоже. Но лучи солнца ударили по глазам, приятно грея мои щеки, словно она прикоснулась ко мне, отгоняя плохие мысли, из-за чего я горько улыбнулся. — Где ты, мое весеннее солнце? — Совсем скоро должен приехать новый управляющий! К вечеру он обязательно подъедет! — кто-то украл у меня мою пятиминутную свободу, оставив неприятный осадок, который появляется перед неизвестностью. Спустившись по лестницам, я свернул в сторону сада, пока меня не заметило большое количество людей, чтобы насладиться последними часами солнечного дня. Кто знает, возможно, новые правила запретят мне выходить на улицу. — Не знаю, сколько это продлится, но даже если вернусь через год, мое сердце будет так сильно гореть пламенем, как сейчас. Я вернусь, я обещаю, — это сказала она перед тем, как продолжить свое путешествие, оставив со мной надежду, которую я в тайне ото всех храню в глубине души, чтобы людские слова не облили грязью единственное, что она мне оставила. — Когда же мы встретимся вновь?.. В ответ тишина, лишь свист ветра прошелся около меня, как будто пытаясь поддержать. — Подобно теплому ветру зимой, ты ворвалась в мой мир и навеки украла его к себе…***
— Господин, приехал! Он приехал! Он приехал! — после каждых трех стуков в дверь звучал звонкий голос служанки, который вызывал невыносимое чувство страха перед новым. — Вы должны встретить его! Должны! — Я понял тебя, скоро спушусь, — чуть дрожащим голосом я ответил, нервно облизывая губы. Я резко привстал, поправил свой халат, судорожно трогая свои волосы. Корень своих волнений я не знал, и поэтому волновался еще сильнее. Но, как-то сумев взять себя в руки, я толкнул дверь, тем самым, шагнув в неизвестность. Сейчас же она казалась мне непосильной, чем два месяца назад. — Что в этом такого? Еще один сноб. Я, медленно перебирая ногами, борясь с желанием спрятаться в кабинете, спустился и увидел тонкую фигуру, крепко держащую свою сумку. Фигура покачивалась на месте, что распущенные волосы двигались в такт. Фигура о чем-то спрашивала у прислуг, неуверенно поклоняясь после каждого ответа. Мое сердце пропустило десятки ударов подряд. Помню, как она подошла ко мне и, заправив прядь за ухо, широко улыбнулась. Еще помню ее карие глаза, где отражались свет ламп и такое же волнение как у меня. Увидел ее мягкие щеки, где виднелись незаметные ямочки, которые, точно как в первый раз, вскружили мою голову. Помню, как заметил что-то ее останавливало, словно она боится. Я был не прав, меня бросало в дрожь не из-за нового, а от старого, словно сердце уже знало, что приедет она, и назло играло со мной. Это я увидел в ее глазах. Она, так же как и я, дрожала от страха. Что она скажет? Как отреагирует? Будет ли всё как раньше? Уверен, она тоже задается эти вопросом прямо сейчас 2-3 раза в секунду. Я не был уверен билось ли вообще мое сердце тогда, но когда я прижал ее к себе, оно начало биться не переставая, не давая возможности нормально дышать. — Привет, — сказала она мне, обнимая меня за талию. Мои плечи наконец расслабились, когда я почувствовал ее умеренное сердцебиение. Счастье поглотило меня полностью, что я не мог ничего сказать, лишь улыбаться до онемения нёба. Я был на сотом небе от счастья, иначе я не могу объяснить свое состояние. Я видел ее полный любовью взгляд, чувствовал теплые руки и слышал мягкий шепот. Для меня существовала лишь она. И тогда, когда она вновь улыбнулась, смотря на меня глазами, наполненными слезами, которые вот-вот толстой струей скатятся по ее бархатистым щекам, мне показалось, что этих двух ужасных месяцев не было вовсе. Душа моя успокоилась, сердце наконец перестало биться, и меня окутала пелена спокойствия и тепла. — Как жизнь?***
— Я скучала, — я снова сорвал с ее губ поцелуй, не в силах оторваться от нее. Она улыбалась не переставая, закрыв глаза и полностью расслабившись в моих объятьях. Я чувствовал счастье в ее прикосновениях, в каждых ее движениях, и от этого получал необъяснимое удовольствие. Как она приехала и как ее впустили — меня волновало в последнюю очередь, я не мог сдерживать желание стереть долгую разлуку, что забыл про свое любимое занятие — спрашивать у нее всевозможное. Ее губы накрыли мои, поднимая вверх табун мурашек по телу и забирая все мои мысли с головы, оставив лишь сильное желание заполнить пустоту тоски ею. — Ты рядом… Услышав мой шепот, она снова закрыла глаза, прислонив голову на мое плечо, и так же тихо сказала. — Я люблю тебя. Во всем мире не было таких счастливых людей, как мы. — И я.***
Утром я проснулся один, от чего в панике начал искать ее, будто боялся, что всего лишь сон. Что если это всего лишь мое воображение? Помятый и сонный я вышел из комнаты, быстро спустился вниз и увидел, как она уверенно отдает приказы своим наигранно злым голосом. Я облегченно выдохнул, поправляя волосы. Заметив меня, она медленно подошла ко мне и протянула конверт. — К вам письмо, — Дженни задорно произнесла эти слова, в предвкушении покачиваясь на месте. Это было мое первое письмо. Так волнительно. — Твоя бабушка написала мне угрожающее письмо? — она закатила глаза, вызывая огромное удовольствие у меня. — Открывай уже! — Дженни хотела отобрать письмо, но я здорово уклонился от ее цепких пальцев. Резко порвав конверт, я быстро вытащил сложенную бумагу. Может там ее признание? — Дорогой сын, имею ли право?.. Сердце пропустило удар, разум отключился и я перестал существовать на несколько минут. Пустота, подобно густому туману ранним утром, перекрыла мои глаза, что буквы перестали быть словами и всё превратилось в одно месиво. Невозможно. Это невозможно, что он пишет мне. — Что это?.. — взяв себя, хоть на ненадолго, в руки, я одарил ее непонимающим, скорее злым взглядом. — Хозяин поместья просил передать его вам, — она положила ладонь на мое плечо и сделала шаг ко мне. Глубоко вдохнув, я взглянул на письмо. «Дорогой сын, Имею ли я право так называть вас? Конечно же нет. Мои слова для вас ничто, и, что еще хуже, оправдание. Я понимаю вас, пойму если вы сожжете это письмо и больше не будете читать дальше. Это глупо, но произошло недоразумение. Я не хотел, чтобы к вам так обращались, не подозревал, какой ад вы там испытываете. Для меня нет прощения, но я имею наглость писать вам, дабы хоть как-то попытаться исправится. Не знаю, что написать, но знаю одно: у вас есть право ненавидеть меня и проклинать. Моим поступкам нет объяснения, но если вам будет от этого легче, то я трус, побоявшийся осуждения за любовь, и эгоист, не подумавший о сыне вовремя. Я заслуживаю всего наихудшего… И не было ни дня, когда я не думал о вас. Тэхен, примете ли вы мой скромный подарок?Господин Ким».
— Он правда написал это?.. — дрожащим голосом спросил я ее, вытирая подступающие слезы. — Он сожалеет?.. — Такой сильный контроль — это не его прихоть. Он хотел, чтобы вы жили свободно, хоть и взаперти… — Правда? Она обняла меня за шею, нежно поглаживая меня по волосам. Руки и ноги ослабли, бумажка медленно упала на пол, так же как и я, а она все равно не отпускала меня, сильно прижимая к себе, словно пытаясь отнять эту боль у меня. — Правда. Спустя несколько минут я успокоился, чувствуя некую легкость от осознания того, что я не был безразличен отцу. Краем глаза заметил еще что-то в конверте и сразу поднял ее. Аккуратные две бумажки, где красивой каллиграфией было выведено название чего-то. Изучив повнимательнее, я узнал в них то самое. — Неужели, это они?! — Дженни весело рассмеялась, и я вместе с ней от безграничного счастья и неверия. — Я же говорила, что исполню твою мечту. — Ты не представляешь, как я благодарен тебе, мое весеннее солнце! — мои слова растворились в поцелуе.«Alstom»
Билет на один конец. Париж — Лион. Дата отправления: 10:00, 6.03.1896.
Там где всегда мрачно и холодно, солнечные лучи были ярче, чем в любой точке мира, но они не грели меня. Там, где никто не гулял и никто не приезжал, жил я, запертый в огромном поместье и не знающий ничего за пределами дома. Там, где всё было однообразно и типично, я встретил ее, которая заменила мне воздух, подарила надежду и стала для меня солнцем, украв мой мир к себе навеки. Которая избавила меня от бремени своей яркостью и необычайной красотой. Которая полюбила меня… — Я говорил тебе, что люблю тебя? — Да, — она положила голову на мое плечо. — Но мне, чтобы знать, не нужны слова.
