Эпоха Изничтожения

Слэш
R
Закончен
12
автор
Размер:
Мини, 9 страниц, 1 часть
Описание:
Сердце трепещет. Маленький наивный мальчик из маленького захолустного городка по-другому мыслить и не может. У него склеенные изолентой наушники, цепи на шее и жесткие волосы под бордовой шапкой; у него juventus ventus бурлит в голове и равнодушие пропитывает сердце, но еще у него есть Тэхен.
Примечания автора:
juventus ventus – (лат.) беспечная молодость.
Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию
Награды от читателей:
12 Нравится 4 Отзывы 1 В сборник Скачать
Настройки текста
Чонгук руки трет со всей неистовостью, что накопилась в промерзшем до костей теле. Холод идет изнутри. Голову кружит, машины проезжают мимо редко и освещают блестящую дорогу. «Нам никогда не освободиться, мы – агнцы на заклание. Что будешь делать, когда вода окрасится кровью?» Фонари горят над дорогой и мигают не зловеще, но тоскливо: им одиноко, они в пяти метрах друг от друга, они синтетическим светом пытаются озарить остальных, не дотягиваются и гаснут, чтобы зажечься через секунду. У Чонгука в голове месиво из мыслей. Дома снова отключили отопление; родители звонят по шесть раз на дню и верят, что все хорошо. Сегодня звонить будут куда больше: праздник. «Посмотри мне в глаза и скажи, что ничего не в порядке, Или люди несчастны, и река высохла до дна». Чонгук срывается, бежит, пуская облака горячего пара по воздуху. Внутри, – где-то там, под ребрами, – все горит. Ноги деревенеют, внутри мелкие лезвия крошат лед и кровь стынет. Он дышит ртом и жмурится от колющего ветра. Один наушник вылетает из уха и вьется по ветру вместе с мыслями. Чем быстрее, тем лучше, чем быстрее, тем теплее. Осталось двадцать две минуты. Скоро тепло будет обволакивать и чужие руки обхватят щеки. Чонгуку совестно, что он так этого ждет, но по-другому уже не получается. Сердце трепещет. Маленький наивный мальчик из маленького захолустного городка по-другому мыслить и не может. У него склеенные изолентой наушники, цепи на шее и жесткие волосы под бордовой шапкой; у него juventus ventus бурлит в голове и равнодушие пропитывает сердце, но еще у него есть Тэхен. У Тэхена хронический бардак в квартире, подаренной на совершеннолетие; у него сожженные краской рыжие волосы и подведенные старой сестринской подводкой глаза. У Тэхена страсть к музыке, зависимость от компьютерных игр и самая лучшая на свете улыбка. Тэхен Чонгука портит с каждым днем все больше, кормит вредной едой и не дает надеть на себя фальшивую дерзость. «Нам никогда не освободиться, мы – агнцы на заклание.  Что будешь делать, когда вода окрасится кровью?» Тэхен Чонгуку улыбается и дает обработать свои руки, стереть запекшуюся кровь после драки за честь сестры и наклеить пластырь на скулу, рассеченную во имя справедливости. Чонгук Тэхену дает спать на своем плече, пока не взойдет солнце, чтобы потом пойти на реку и встречать рассвет, позвав таких же веселых, но недостаточно родных друзей. Они делятся юностью безвозмездно, но когда идут на железнодорожную станцию, друг другу не говорят; потом случайно видят бордовую шапку или огненные волосы в толпе и расстраиваются. До Тэхена докапываются часто, потому что у него глаза подведены жирно и взгляд порой слишком пронзительный, и Чонгук его тогда тянет за руку на крышу, помогая залезть. Они получают худшие оценки вместе, потому что вместе ни черта не готовились, выбрав просмотр фильма с карамельным попкорном: Чонгук такой любит. А Тэхен любит криминальные фильмы и боится ужастиков. «Муравейник» уже близко. Чонгук бежит, подобравшись, а песня играет на репите. Первый подъезд, шестой этаж, пятьдесят четвертая квартира, в которой его не ждут, но, наверное, будут рады?.. Тэхен не спит, это точно. Остается семнадцать минут. Чонгук поднимается на этаж из последних сил, из последних сил орут в наушниках: «Я – народ, я – шторм, я – восстание, я - стая». Он стучится, опирается руками о колени и рвано дышит. Раз, два, три… Вот сейчас. Он не открывает. Чонгук стучит снова. «Когда упадет последнее дерево, животным негде будет спрятаться. Деньги не решат эту проблему, каково твое алиби?» Дверь распахивается. Тэхен в черной футболке с логотипом Нирваны и со следами подводки на щеках, – стоит и смотрит горящими глазами. У него в квартире по-прежнему будто ураган прошелся, воздух спертый и пропитанный дешевыми ароматическими свечками, по-прежнему на двери висит мишень для дартса. По-прежнему тепло. – Чонгук? Он забыл. Забыл, забыл… У Чонгука в голове белый шум, песня играет сквозь пелену; у него в голове кричат из последних сил. Язык скользит по губам и кадык дергается. – Что-то случилось? – спрашивает и хмурится. – Можно?.. Разумеется, Тэхен пропускает в квартиру. Чонгук стаскивает мятые кроссовки, куртку, пропахшую почему-то жареным, и проходит по ковру до дивана в самом концу гостиной. Ковер дурацкий, просто феерически дурацкий, но Тэхену эти все разноцветные ромбы нравятся, он покупает такое по скидке в супермаркетах и радуется. Неудивительно, что квартира обставилась быстро. Чонгук спихивает в дивана ворох одежды и коробок из-под обуви, в которых собраны памятные вещи и всякий хлам, и укладывается на спину, ставя наконец песню на паузу. В голове стихает. Слышно шуршание и вздох. Тэхен садится на пол, откидывает голову Чонгуку на грудь и открывает упаковку с чипсами. Витражные светильники выглядывают из-под гор вещей, на стене висят постеры и отражают свет матовыми бликами. Здесь уютно; у Чонгука в квартире, что снимается вместе с братом, совсем не так. Там чистота кристальная, строгие формы и простота. Там холод. И возвращаться туда не хочется. – Ты замерз, – замечает Тэхен, поднимается и накрывает худое тельце пледом, заботливо поправив уголки и потрепав смоляные волосы в братском жесте. Черные бусинки остаются на улице, следя за огненной копной, что опускается обратно на пол и хрустит чипсами, отбивая ритм на ковре. Чонгук узнает «Алису в цепях». – Что-то с родителями? Поругались? – С ними все хорошо. Просто не хотел оставаться у себя, – жует губу и неуверенно продолжает: – Я не помешал? – А ну двигай жопу. – Пачка отбрасывается в сторону, диван скрипит. Чонгука спихивают ближе к спинке, топя в подушках, и пристраиваются рядом. От Тэхена пахнет кардамоном и почему-то сигаретами, он поворачивается на бок и цепляется рукой за Чонгука, чтобы не упасть. Тэхен без подводки и показушной безбашенности кажется взрослым, уставшим и каким-то совсем родным. От него такого сердце мечется. И очень жаль, что песню включать больше не хочется, очень жаль, что не хочется заглушать чужой голос криком. Жаль, что такое происходит только сейчас, но может, это совпадение? Тэхен все еще жует. – Ты не помешал. Все в порядке, честно. Просто я не ожидал, вот и все, – вещает он. Качает рыжими волосами и оттягивает ворот футболки, раздраженно выдыхая. Слишком душно становится, у Чонгука тоже жар по всему телу; он предлагает открыть окно и закрывает глаза, когда Тэхен скатывается с дивана на пол и отходит. Под веками темнота и зеленые всполохи исчезают, пока в квартиру пробирается морозный воздух и слышится отчетливо запах сигарет. Чонгук знает, не открывая глаз, что Тэхен свисает с открытого окна и жмурится. У него, кстати, москитной сетки на окне нет. Он, кстати, может упасть однажды и разбиться к чертям. Чонгук вскакивает и подлетает к окну, оттаскивая его подальше. – Тебе нужно поставить сетку, – бурчит он, шмякаясь вместе с Тэхеном на пол, придавив коробки. – Так неинтересно же. Смотришь через клеточки, как в тюрьме. Не беспокойся за меня. Не беспокоиться. Внутри что-то дергается. Тело в руках шевелится и высвобождается, протягивая Чонгуку руку. Тот ощутимо вздрагивает, когда источник тепла рядом исчезает и тянет на себя. – Вставай, заболеешь. – Прекрасно потому что знает, что Чонгука легко продувает. Он был с ним рядом и тогда, когда однажды брата дома не оказалось и нужно было срочно сварить суп, который Чонгук варить не умеет. Будто бы Тэхен – повар. Если бы. Чонгук встает неохотно и бредет вместе с ним в спальню, в которой висит подаренный родителями огромный телик, а постель кое-как застелена пледом с теми же дурацкими ромбами, что и на ковре. Неожиданно в сознании мигает неоном мысль о времени. Чонгук проверяет. Осталось семь минут. – Посмотрим фильм? Чонгук теряет всякую надежду, потому что у Тэхена в глазах – штиль и доброта, он даже и не подозревает ни о чем. Ладно, ничего страшного. Ничего ведь? У Чонгука есть куча других друзей, куча других компаний, в которых он – рыба в воде. Пойдет к ним, придет сам или позволит позвать себя, чтобы портиться вместе и вдыхать еще такую свежую, но такую страшную мысль о взрослении и ближайшем будущем. И чтобы никто не сомневался, что Чон Чонгук, который независимый, веселый и дерзкий паренек, ни в ком не нуждается; что у Чон Чонгука, на самом-то деле, куча других дел и интересов. Чтобы никто не узнал, что самый искренний его интерес сидит прямо сейчас с ним рядом и зачесывает назад рыжие волосы. – Хочу посмотреть… Как же он назывался… Помнишь, с нашими ходили к Джею? Так вот, тогда смотрели первую часть, а есть еще одна… Или две?.. Он всегда дует губы, когда задумывается, а еще хмурится, потому что память на имена и названия у него просто ужасна. Тэхен краснеет, когда злится, и по обыкновению швыряется вещами в людей. Подушка прилетает точно в чонгуково лицо. Тот охает. – Слушай. Меня, – чеканит Тэхен, скрещивая руки, и падает на кровать спиной, обреченно застонав. – Как он назывался?! Чонгуку все равно, как он назывался. Потому что Тэхен сейчас приближается к нему, пусть всего лишь на сантиметр, пусть самому Тэхену плевать на это, но он приближается; пусть Тэхену плевать на него, но сам Чонгук никогда не сможет поступить точно так же. Чонгук никогда не сможет от него отдалиться, Чонгук не сможет оставить все то, что пустило когда-то в юношеском сердце корни и обвило артерии красными нитями. В красных нитях течет обожание, нити эти – оберег от негативной энергии, от чувств они защищать не могут. Как бы Чонгук хотел, чтобы они его защитили. Маленький наивный мальчик из маленького захолустного городка по-другому мыслить и не может. Тэхен смотрит с непониманием, переживает, наверное, что у Чонгука на самом деле что-то случилось, что он просто не хочет рассказывать, потому что по натуре такой. Тэхен не знает ничего. И он не узнает. Узнает?.. Что будет, если он узнает? Что будет с Чонгуком? Он вытаскивает телефон холодными руками, дышит через раз и кусает губы. Осталось две минуты. А Тэхен такой красивый. «Посмотри в мои глаза и скажи, что ничего не в порядке». – Ты в порядке? Чонгук? – Нет, – он мотает головой и смотрит так, будто конец света уже здесь, будто он за порогом стоит и стучится в дверь. «Каково твое алиби?» Полночь. Доброты в этих глазах больше не будет. Он подлетает и целует его дрожащими губами, потому что страшно и больно до смерти. Он целует его так, будто это правильно. У Тэхена на лице наверняка шок, непонимание, отвращение; Чонгук не видит, потому что глаза у него зажмурены до цветных пятен; потому что, открой он их, слез сдержать бы не смог. – Прости, – шепчет на грани слышимости, отрывается на секунду от неподвижных губ и целует неумело снова, и снова, и снова. – Прости, пожалуйста, прости… Тэхен не отвечает. Тэхен застыл каменным изваянием, статуей эпохи Изничтожения, которой не существовало никогда, она лишь в чонгуковой голове, занимается личным рассветом прямо сейчас и беснуется, бесчинствует. Чонгуку страшно открывать глаза и видеть сквозь пелену ненависть в чужом взгляде. Невозможно вдохнуть и оторваться от чужой щеки, на которой собственные губы нашли дом и оставили след из слез и абсолютного боготворения; невозможно поверить в то, что все тепло исчезнет сразу, как только он осмелится отпустить его. Чонгук обнимает за плечи. Шепчет в сотый раз задушенное «прости», пытается спрятаться в его шее. У Тэхена губы сухие, мягкие, – такие же, каким был только что первый чонгуков поцелуй. Как обнять еще сильнее? Тэхен выдыхает. Отрывает его от себя и смотрит. Чонгук опустить голову вынужден, он не по собственной воле это делает, нет. Кусает губы, пытаясь так успокоиться, но не выходит. У Тэхена на самом деле прекрасные глаза, но сейчас в них смотреть невозможно, они сейчас наверняка страшные. Тэхен встряхивает его легко, все еще держит маленького, наивного безумца в своих руках. Неужто не противно? Не противно его, Чонгука, держать в своих руках? – Прости. Голос хрипит, но молчать больше нельзя. Затянись молчание еще хоть на секунду, между ними пропасть разверзнется размером с галактику. Нельзя молчать, но и привязывать к себе словами тоже нельзя. Они ведь дети еще совсем, у них вся жизнь, полная мимолетных чувств и глубинных переживаний, впереди. – Чонгук, – его чертов твердый шепот. Вот сейчас. Сейчас он скажет, что их дружба кончена, что он Чонгука больше не хочет видеть, что он ему противен или что-то еще похуже. Тэхен хитер на выдумки, выдумает ли что-нибудь еще более ранящее? – Посмотри на меня. Не посмотрит. Не посмотрит, не позволит ни ему разорвать себя, ни самому себе потонуть снова в запахе сигарет и кардамона, что разнесут в пух и прах сразу, как только Чонгук поднимет лицо. Сигареты уже чувствуются. Ясно, что Тэхен начал курить, а Чонгуку ничего не сказал. Ему уже больше ничего не скажут. Тэхен снова зовет. Глаза все же сталкиваются, потому что Чонгуку, по правде говоря, терять больше нечего. Пусть разрывает. А Тэхен… Тэхен обнимает. Обхватывает руками, держит крепче, качается с ним вместе медленно и задевает носом цепь на тонкой шее, вдыхая глубоко и надолго чужие чувства. Чонгука трясет. Мальчик не виноват, что не смог защититься. – Успокойся, все… А у Чонгука где-то внутри погибает маленький полевой цветок.   Они лежат недвижимые, измотанные эмоциями. Чонгук включает акустику Грандсона и откидывается на подушки, созерцая потолок. Фильм они смотреть не будут. Чонгуков голос звучит убито и безразлично. – У меня сегодня день рождения. Тэхен раскрывает широко глаза и неверяще качает головой. Да, ты забыл о дне рождения своего… друга? Приятеля? Лучшего друга? Знакомого? Чонгук смотрит на него впервые с рассвета того самого Изничтожения, смотрит многозначительно и улыбается, стараясь вложить в простой жест грусть. Чтобы Тэхен, как в фильмах, понял его по взгляду, и, возможно, приблизился, посмотрел в глаза и поцеловал. Потому что того, что было минутами ранее, не хватило. Но вряд ли Тэхену захочется это делать. – Я… – У тебя нет подарка для меня, – смеется Чонгук. И плевать, что нет подарка. На самом деле плевать. Чонгуку подарком на семнадцатилетие стал неумелый первый поцелуй, на который не ответили. «В один день ты поймешь, Почему я оттолкнул тебя, убегая». – Слушай, я… – вздыхает. – Я не знаю, что мне сказать и что сделать, я не виню тебя, но… – Но что? Осмелел наивный мальчик. – Но ты же знаешь, что я не… Чонгук затыкает ему рот рукой, умоляюще смотря в глаза, мол, не порть все еще больше. Хотя кто это тут все испортил?.. Тэхен моргает и стучит по его кисти, чтобы отпустил. Чонгук раздосадованно убирает руку и, задержав дыхание, припадает к губам снова, целует медленнее, чувственнее. Сколько чувств может вложить в поцелуй такой равнодушный, такой маленький, глупый человек? Он наваливается на него и расставляет руки рядом с разметавшимися огненным солнцем волосами. Тэхен мычит и отдаляется сам, смотря в упрямые глаза с досадой и недовольством. – Зачем ты это делаешь? – Я все испортил? Чонгук смотрит сверху вниз на такого родного, жестокого Тэхена и закусывает губу. Такой красивый. «У парня, упавшего в небеса, Не было никого, кто бы видел, как он плачет». На третий отчаянный поцелуй Тэхен отвечает, неистово сжимая чонгуковы волосы и оттягивая. Кусается, наседает до тех пор, пока Чонгук не застонет от боли в прокушенной губе. Кровь течет по подбородку, пока не слизывается длинным языком; у Чонгука в глазах паника, слезы и благодарность. – Это не то, что тебе нужно, – шепчет Тэхен, будто в бреду, снимает футболку с логотипом Нирваны и вжимает Чонгука в кровать, бегая от глаза к глазу взглядом. – Это не то, что тебе нужно, слышишь меня? Тебе чертовых семнадцать лет, Чонгук. Но целует его сам, скрепя сердце. Эпоха Изничтожения готовится к неминуемому крещендо. Буря где-то там, рядом с погибшим полевым цветком, исчерпывает себя. Тэхен кусает кожу, под которой пульсирует сонная артерия. «На твоем месте я бы никогда не влюбился в себя, Никогда бы не влюбился в себя» – Это тебе не нужно, эти поцелуи дурацкие со вкусом чипсов, все это! – отрывается от шеи и срывается на крик. – Господи, почему ты такой? – Прости. – Он прикрывает глаза и дышит через раз. – Чонгук. Тэхен ждет, пока круглые блестящие глаза откроются, моргнут и посмотрят со слепым обожанием и верой. Черные волосы растрепались, губы заалели и распухли. – Как давно ты?.. – Полгода. Тэхен возмущается и зачесывает назад локоны, чтобы потом опуститься и приблизиться к нему снова. Снова, и снова, и снова, он целует его умело, не церемонясь, не беспокоясь о наивном мальчике, и трется пахом о пах под музыку. У Тэхена пресс слабо вычерчен, руки худые, мальчишеские, но взгляд Цербера, под которым кожа расходится, обнажая кости. «Я делаю тебе одолжение, Делаю тебе одолжение». Чонгук раздевается сам, помогает Тэхену и дает искусать свою шею, прекрасно зная, что после она будет болеть. Какая разница, потом или сейчас? Спину выгибает до хруста, когда тот опускается ниже и обводит ребра языком, считает: раз, два, три… Сколько времени до сожаления? «Я никогда не был человеком слова». Карамельная кожа, прерывистый выдох, руки. Красная плоть, теплые пальцы, кровь на губах, вдох. – Быстрее. Стон просящий, второй, третий; холодные пальцы, ответная ласка, баритон. Пальцем по ребрам, пальцем по векам, раз, два, три; острые локти, блестящий пот, родинка под губой, родинка на руке, еще одна. Жилы, кости, мышцы, кожа о кожу, кадык дергается, раз. Брови сведенные, губы растянуты, губы движутся; рука в волосах, рука на бедре, стон. Раз поцелуй, два поцелуй, поцелуй его снова; поцелуй нимб над головой, поцелуй ключицу, так, вот так, сними цепь с шеи. Губы приоткрытые, кровь на шее, руки на лопатках. Апофеоз. «Как же я хочу рассказать другую историю, Почему мы гнались за светом и его любовь восторжествовала». У Чонгука в пальцах сигарета трясется. Конец? Тэхен обнимает со спины и накидывает на плечи кофту. На улице фонари мигают синтетическим светом и друг до друга не дотягиваются. Им одиноко, но теперь только им, так ведь? – Останешься? – Куда я денусь? В чужих глазах, прикрытых рыжей челкой, нежность мелькает впервые. Пусть юность, пусть безрассудство, но какое им дело теперь? Пусть красные нити держатся столько, сколько могут. У них ведь вся жизнь впереди! Пусть сердце изменчиво, пусть мир рушится, пусть эпоха Изничтожения беснуется по тысяче раз на дню. Раз поцелуй, два поцелуй. – С днем рождения.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты