Я стану твоим героем

      Зимнее полуденное солнце слепило, но не грело, заливало светом комнату, но не избавляло от звенящего чувства пустоты. Настенные часы тихо отбивали свой ритм, помогая собраться с мыслями. Тойя не мигая смотрел в потолок, распластавшись на футоне и сложив руки под головой; предплечья наконец не ныли от ожогов, а кожа, свободная от бинтов, ощущала касания коротких белых прядей. Тик-так.       Как же приятно чувствовать что-то, кроме боли. Ладони снова были почти такими же бледными, как раньше, хоть и огрубевшими от влияния пламени. А вот у брата они нежные и мягкие, как свойственно пятилетним детям, — детям с идеальной причудой, что спасёт и от жара, и от холода, ещё и мечты чужие исполнит. Завидно.       Тик-так. Тойя прислушался: сквозь цокот часов различались голоса. Тренировка длилась уже пять часов — с тех пор, как рассветное солнце ещё пряталось у горизонта, — и, кажется, Шото начинал плакать: голос отца становился громче, в нём различались нотки раздражения.       А про него забыли, какая жалость. Снова. Тодороки слышал, как мать день за днём просила, чтоб его научили справляться с пламенем, что без напутствий, контроля и помощи это грёбаная удача, что её старший сын ещё жив… и всё. А затем она исчезала, как снег в оттепель, как ледяная причуда, которую Тойя не смог получить, — и шла спасать младшего, что заходился рвотой и дрожью от частого, ещё так непривычного телу использования силы. Мучительный, сводящий с ума выбор между теми, кого любишь, кого месяцами носила под сердцем, защищая от зол всего мира, — а теперь защитить не можешь. Но от чужих мук не легче, они не спасают. Тик-так.       Тойя вспоминал себя в возрасте Шото: он был сильнее и одарённее, окрылённым мечтой и надеждой. А потом оказалось, что для них он — лишь временный сосуд, пока не появится кто-то более совершенный, кто-то, кого при рождении природа поцелует в лоб, наградив и льдом, и пламенем.       Двойной ношей, что, тем не менее, не замораживает и не обжигает.       Отцовский голос сорвался коротким криком, и Тойя закрыл глаза, медленно поднимаясь: вот таков полдень в счастливой геройской семье. И он не станет терпеть этот Ад ни минутой больше. Тик-так.       Мальчик надел лёгкую белую куртку (с огненной причудой замёрзнуть невозможно) и вышел в коридор, бросив короткий взгляд в сторону тренировочного зала. Спешно обулся, но только переступил порог, как услышал голос сестры: — Уже уходишь?       Фуюми несмело выглянула из кухни, сжимая в руках фартучок. Тодороки замер, сокрушённо вздохнув: когда осознанно идёшь себя ранить, уходить — да и возвращаться тоже — легче, пока никто не видит. — Мама и папа знают? Они будут волноваться. — Да неужели? — скривился Тойя, резко обернувшись и прислонившись плечом к косяку. — Меня здесь кто-то помнит, кроме тебя и Нацуо? — Не говори так… — Он снова не пришёл, — перебил Тодороки, — и не придёт, я знаю. Мама может долго обещать, что «поговорит», «уговорит» — конец один: она снова будет с ума сходить из-за Шото, — мальчик скрестил руки на груди, отводя взгляд; глаза слезились от обиды. — Словно на нём свет клином сошёлся. — Но ты ведь помнишь, — Фуюми подошла ближе; её осторожный голос звучал с надеждой, но Тойя уже не мог её принять — или не хотел, помня боль, когда реальность топчется по памяти. — Отец не всегда был таким, он любил и заботился обо всех нас… — …пока эксперимент не увенчался успехом. И мы не стали биомусором в его доме.       Фуюми опустила взгляд: слова брата были холодны и жестоки, резали по сердцу, словно нож. Она знала, что всё это не со зла и не для того, чтоб разбить ею бережно хранимую мечту; знала, что Тойя просто устал от того, как резко стал обесценен и ненужен… но ей тоже могло быть больно. — Это всё пустые слова, Фуюми. Не хочу расстраивать, но отец давно выбросил нас из своего мира — пора смириться. Знаю: ты по-своему пытаешься всё наладить, но у меня другой способ. — Но ты не обязан идти один! Ты горишь, тебе нужна помощь, Тойя! — девочка подбежала к брату, стараясь схватить того за руку — нельзя отпускать, нельзя, только не снова, — но тот ловко увернулся, отступив на несколько шагов за порог. Слова сестры уже не находили отклика: он принял решение. Полуденный мороз ущипнул за щёки. — Неважно, — взгляд Тодороки стал жёстче. — Я стану сильнее. Сильнее всех — и докажу, что отец сделал ошибку, возложив надежды на того двумордого сопляка. Они заплатят за ваши с мамой слёзы. — Шото ведь твой младший брат… — Он — «лучшее творение», — Тойя зло сплюнул, — а не мой брат.       Да, он видел, что Шото не выдерживал тренировок, слышал, как тот ночью плакал на руках у матери, не в силах совладать со сковывающей движения дрожью, а днём прятался по поместью, пытался сбежать (пятилетний ребёнок — на минуточку) и, утратив надежду, из последних сил цеплялся за ногу Рей, умоляя, чтоб не отдавала на растерзание. Младшего было почти жаль… Но то, как он легко разбрасывался вниманием, которым его награждали каждый гребаный день, как отрицал будущее, что уготовано ему по рождению — и потому выдернуто из рук родного брата, — Тойя не мог понять. Как не понимал, почему донедавна счастливой семье суждено рассыпаться на куски.       Это из-за него?       Он оказался настолько бесполезным? А, может, всё и так было бесполезно с самого начала?       Слишком легко Старатель превратился из любящего отца и мужа в сволочь; слишком легко надевал маску героя номер два, выходя в общество, и снимал её, переступая порог дома, — чтобы стать тираном, доводить детей до слёз, а жену — до страха, истерик и тихого сумасшествия, что настигало её вечерами.       В какой нормальной семье мать сбегает к уже тринадцатилетнему сыну, чтоб обработать ожоги или спеть колыбельную; на улицу, потому что в доме слишком жарко (зимой) — вообще плевать на предлог, — чтоб просто заснуть?       Несмотря на дикую усталость и обезболивающие, что тяжестью давили на веки и насильно проваливали в сон, тогда Тойя не мог их сомкнуть: ему было страшно. Не за мечты или причуду, не за то, доживёт ли он такими темпами до совершеннолетия, — из-за того, как Рей шёпотом напевала про спящих мотыльков, гладила его по волосам и радовалась, что вопреки одному пламени на двоих, он совсем не похож на Энджи.       Хотелось верить, что это просто гены матери — и его волосы тоже словно сотканы со снега. Но Тойя поседел за год и был жарче печки, что не только осложняло заживление ожогов, но и часто не позволяло банальное — обнять сестру или мать, которых он мог обжечь одним касанием. Это было похоже на пытку.       Но ещё большей пыткой было видеть, как они плачут не из-за Старателя — из-за него, как сейчас. Фуюми спрятала лицо за смятой тканью фартучка, заглушая всхлип, а внутри Тойи всё холодело: он снова переборщил, снова повёл себя, как равнодушная скотина. Разве это грех — верить в свою семью? Почему он каждый раз сыплет сарказмом и цинизмом, если сам скучает по счастливым, ныне таким далёким временам?       Он сорвался с места и заключил сестру в объятия, убирая ткань с её лица и стирая солёную влагу, беспрестанно нашёптывая: «Прости, прости, прости…» Старшие братья потому и рождаются первыми — чтоб защищать младших, что приходят в мир после них. И Тойя искренне хотел стать опорой для всех: для уставшей, но любящей матери, для неунывающей Фуюми, замкнутого Нацуо и даже для маленького Шото, что поднимал на него большие разноцветные глазки и глядел снизу вверх, восхищённо и с уважением, — если бы… Если бы. — Фуюми, — мальчик утешительно провёл по красно-белым прядям, — да, на его счету больше всего раскрытых дел в истории, он пример для подражания и способен защитить любого. Но какой в этом смысл, если он не может спасти свою семью? — Тойя чуть отстранился, ладонями стёр стекающие по маленькому личику слёзы. — Какой в нём смысл, если его дочь и жена плачут? Я не хочу обидеть тебя, но это правда…       Сестра подняла взгляд, но не ответила. Тодороки вздохнул, чуть склоняя голову и касаясь её лба своим. — Обещаю: я не буду таким, как он. Я стану настоящим героем. — Но ты не можешь! Ты… ты горишь, когда вызываешь огонь… — Значит я недостаточно хорош, чтобы владеть им. Но я справлюсь. Веришь мне, Фуюми?       Девочка кивнула и крепче сжала ткань куртки на чужих лопатках, но уже через секунду отстранилась: со сквозняком в спину ударили сорвавшиеся на крик голоса: низкий, глубокий и женский, в порыве эмоций срываемый до хрипа. — Почему-то я уверен, что справлюсь с огнём раньше, чем цирк съедет из этого дома, — поморщился Тойя. — Ладно, увидимся. — Куда ты? — На холм Секото — давно пора, — игнорируя заглушаемую стенами ссору, мальчик улыбнулся и легко щёлкнул сестру по кончику носа. — Как ещё мне стать твоим героем, Фуюми? — Ты уже мой герой, — девочка потёрла раскрасневшиеся глаза. — Будь осторожен… хотя бы сегодня.       Забота сестры так трогательна, что Тойе хочется подхватить это солнышко на руки и кружить, согревать в объятиях и снова кружить, пока печаль не исчезнет с милого личика, сменившись улыбкой и смехом. Может, он и в Аду, но даже в нём он кем-то любим.       Фуюми ни за что не скажет напрямую: это традиция, не положено, — но Тодороки вскользь видел спрятанную в углу комнаты коробочку, перевязанную красной лентой. Его не будут останавливать: сестра поймёт и лишь с сожалением проводит взглядом, надеясь, что всё будет хорошо — и брат не пропустит второй день рождения, мучаясь от ожоговой пытки.       Хоть для кого-то этот день важен.       Хоть кто-то ещё с детской наивностью радуется, что он родился. — Ты тоже, — Тойя тепло улыбнулся, опустив голову на чужое плечо. Уходить не хотелось — хотелось остаться и успокоить, — но он должен. — Отвлекись от всего этого — приготовь что-нибудь, например. И Нацуо пусть тебе поможет — а то опять полезет всех разнимать… — Хорошо.       Взгляд опустился на целые, с малозаметными следами давних ожогов ладони, выглядывающие из-за краев куртки. Редкий, но долгожданный случай, когда Тойя не похож на пугало, на нём нет бинтов, а кожа не пахнет смесью гари и лекарств, — Фуюми не хотела, чтобы её снова запятнали страшные, рваные раны и заживо горевшая плоть, из-за которых брат будет жить на обезболивающем и на всех срываться из-за затмившей разум боли. Но это не её выбор — оставалось лишь ждать, веря, что кошмар однажды закончится. — Да что с тобой, сволочь?! — порога достиг крик матери — пронзительный, высокий, словно голосовые связки грозили разорваться. — Ты обещал, обещал, что научишь его контролировать причуду! Он горит из-за твоего проклятого пламени, тварь! — Убирайся: у меня нет на вас времени! Шото, повтори удар. Шото! — Да что ты за скотина такая?! Оставь его! — Хватит орать при ребёнке!       Рей неожиданно замолкла, а в коридоре замер короткий резкий звук.       Удар.       Теперь был слышен крик Шото. — Мама! — Не лезь, — Фуюми едва смогла обернуться: брат крепко держал её, не позволяя вмешаться. И сокрушённо цыкнул, услышав, как к ссоре примкнул голос Нацуо. — Помоги мне, Тойя: они опять..! — Если мы вмешаемся, ничего не изменится — по крайней мере сейчас. А я не хочу, чтобы вместо матери он замахнулся ещё и на кого. Хотя мы все ему больше не нужны, — губы неожиданно изогнулись в улыбке, — ни ты, ни Нацуо, ни мама. Ни я. У него есть Шото — он горд собой до небес. И когда-нибудь я спущу его с них.       Мальчик перехватил взгляд Энджи, когда тот всё же прервал тренировку и вышел в коридор, с недоумением покосившись на распахнутую входную дверь: в доме стало ощутимо холоднее. В таких же лазурных глазах отражались равнодушие, нетерпение и тень сожаления за то, что вновь не сдержался. Он не был злым человеком. Он был человеком героем, стремившимся достичь свою мечту.       «Ну и пусть: мне не нужно твоё время, Энджи Тодороки». — Я буду к вечеру, — тёплые губы коснулись щеки, а уже через миг Тойя был у ворот, на прощание махнув ладонью.       Но к вечеру никто не пришёл.

***

      Он знает, что сумасшествие матери началось вовсе не с эгоизма мужа и слёз Шото, а с маленького кусочка кости, который она положила в могилу вместо тела; с мгновения, когда безумное пламя Старателя сожгло четверть её ледяного сердца — и устремилось к следующей. С того, что Шото был наполовину несчастным ангелочком и наполовину — чудовищем с глазами того, кто равнодушием убил его брата.       Прекрасная семья. Даби рад, что его слёзные железы сгорели ещё там, на холме.       Он не думает о том, что в жизни Фуюми станет куда больше одиночества, а любимая работа и уважение детей просочатся сквозь пальцы, словно песок: просто из-за того, что сумасшедший пиромант и убийца является её братом. Что Нацуо, вопреки своему непростому характеру сумевший обрести друзей, будет видеть, как они сторонятся его, нашептывая слухи, а личную жизнь пронзят непонимание и страх: его избранница ведь не могла знать, что за чудовище плакалось ему в плечо, пригревшись, словно гадина, на чудом сострадании.       Что Рей, возможно, вновь сойдёт с ума, понимая, что ее бессилие сотворило с сыном.       Что Шото, виновного лишь в своём рождении, заклюют в «геройском» обществе, потому что, видите ли, у него «гнилая кровь». Хотя он может и не дожить до того: старший брат с любовью готов одарить быстрой смертью.       В огне.       Он просто хочет, чтобы лицемеры, притворяющиеся героями, наконец сдыхали в мучениях — если не от причуд, то от вездесущих презрения и ненависти; чтобы не заводили семьи и не занимались гребанной селекцией причуд, словно дети — это какие-нибудь сорняки и тюльпаны или же котики, которые в два счета могут оказаться на улице, повторив судьбу Даби. Или умерев до того, как судьба эта переплавится в что-то совсем искажённое и другое, мстительное за испорченную жизнь.       Пусть общество знает, на какую гниль возложило свои ожидания.