Может, я, может, ты

Сверчки, думает Ральф, прислушиваясь к окружающим его тикающим звукам. А потом думает, что они, вообще-то, на сверчков и не похожи вовсе. Окружают его, чирикают, стрекочут и щелкают, нет, так сверчки себя не ведут. Откуда он знает, как ведут себя сверчки? Он их когда-нибудь слышал? Ральф уже сомневается. Он сидит тут давно, не час и не два, скорее его присутствие нужно измерять днями, но Ральф даже не уверен, был ли день. Он не помнит. Они всегда встречаются здесь, на этой поляне, окруженной непроходимым лесом. Она такая кругленькая и ровная, словно кто-то прострелил гущу леса лучом из космоса, заросла травой и явно существует тут не первую сотню лет, но лес так и не решается ступить на нее, запустить свои ветвистые пальцы в мягкую траву, обходит стороной. Ральф не помнит, как нашел это место, его просто тянуло сюда. Он помнит лишь, как блуждал по лесу, теряясь в пространстве, куда-то пропадая и сворачивая раз за разом в неверном направлении, засыпал на ходу, а моргая обнаруживал каждый раз только застилающие взор ветви и мшистые стволы. Иногда он думал, что просто увяз ногами в болоте и на самом деле никуда не движется. Тогда он подумал, что правильнее было бы не шевелиться, ведь болото может засосать с головой, но пальцы все время цеплялись за колючие кусты, раздвигая их в стороны, и он даже не осознавал, что двигаться не перестает. Темнота окружала со всех сторон, лес будто закрывал небо и свет дня от глаз, поэтому, когда Ральф уставший и измотанный вывалился из него на поляну, он даже сразу этого не понял. Теперь он проще отыскивал сюда дорогу. Казалось, что стоит только подумать об этом месте, как он оказывался здесь. Они всегда встречаются здесь, и трудно понять, кто кого находит и кто чей гость на самом деле. Ральф ждет, на этот раз слишком долго, и от этого ему мерещится, что мозг тоже покрывается мхом, как все тут вокруг, и еле ворочает мыслями. — Привет, — ночной гость подкрадывается сзади и присаживается рядом. Ральф не слышал треск раздвигаемых кустов, хотя попасть сюда, не сломав ни одной ветки, невозможно. Это всегда вызывает у него трепет и даже немного страх, и он очень красочно представляет, как Большая Птица бесшумно спускается с небес, оборачиваясь человеком, стоит ей коснуться земли.

Может, я, может, ты Изменить сможем мир. Мы тянулись к душе, Что терялась во тьме. Может, я, может, ты Найдем ключик от звезд, Чтоб надежду поймать, Чтоб спасти безнадежную душу.*

Стервятник. Поначалу Ральф не мог вспомнить это имя, и для него он был просто черной тенью в потрепанной мантии с торчащими во все стороны длинными блестящими перьями. Но потом — Ральф даже не понял, в какой момент — это имя (имя ли?) само сорвалось с губ, и Ральф уже бы и не сказал, что мог не знать его. Он всегда знал и всегда любил. И облечь эти свои чувства в слова было так же легко, как произнести необычное имя. Когда Ральф в первый раз это сделал, показалось, что Стервятник даже удивился, но чему тут было удивляться, он не понял: они ведь так близки друг другу, что это же очевидно. Ральф смотрит на Стервятника, едва повернув к нему голову, и ему хочется коснуться его. Коснуться длинных волос, рассыпанных по плечам, бледной шеи, спрятанной под высоким воротом, горестно изогнутых губ. Почему он не делал этого раньше? Это как со сверчками: он не знал, но почему-то не делал. — Ты очень долго ждешь? — спрашивает Стервятник, и Ральф вдруг понимает, что смертельно устал. Он опускается на влажную траву, вытягивая ноги и устраивая голову на коленях Стервятника. Тот даже не удивляется, все продолжает смотреть куда-то вдаль и гладит его волосы. От того, как длинные когти едва скребут по коже, у Ральфа мурашки ползут по всему телу. Стервятник смотрит вдаль, а Ральф смотрит на его лицо, и ему больно. Ему больно смотреть на скорбь и страдание, поселившиеся на дне ядовито-желтых глаз. Он видит — знает — как с каждым днем все тяжелее становятся Птичьи кости, как оплетает его нутро тоска такая черная, что в ней можно заблудиться и потерять душу. Ральф видит призрака, что притаился за хрупкими плечами, и очень хочет, чтобы он покинул Стервятника, хотя Стервятник выбрал этот путь сам. — Ты забираешься все дальше, Ральф, мне тяжело тебя искать. Ральф не совсем понимает, о чем говорит Стервятник, ведь он всегда здесь, на этой сотканной из лунного света и стрекочущего мха поляне, всегда здесь только для того, чтобы ждать его. Ральф смотрит на звезды, и они кажутся ему странными. Когда-то он искал среди них знакомые созвездия, но теперь ищет только подсказки, серебряные ключи, чтобы отворить ту клетку, в которой заперт Стервятник. Да, он здесь за этим, чтобы спасти.

Ты смотришь вновь в небеса, Сотни мыслей в уме, Но все, что нужно тебе — Услыхать сердца зов. В мире, полном страданий, Кто-то звал твое имя. Превратим сказку в быль? Может, я, может, ты?

Ральф не совсем понимает, что он делает здесь и что это вообще за место: кругом лес стеной, хочется выбраться, но он даже не знает, в какую сторону повернуть, крутится на этой поляне, накрытой темным звездным небом, как сказочным куполом, и ищет во тьме Стервятника. Он пришел сюда за ним — не помнит как, но точно пришел за ним — потому что скучал, потому что увидеться с ним, должно быть, единственное теперь желание, заполняющее грудь. Там есть еще что-то, в груди, но Ральф пока не понимает, что это. Он пересекает поляну вдоль и поперек несколько раз, он хочет уйти, но чувствует, что не может. Не может ступить в эти заросли, возвышающиеся столбами вековых деревьев. Он что-то забыл, что-то забыл, но что? Его взгляд цепляется за какое-то движение, шорох крыльев, и Ральф оборачивается, точно зная, кого увидит. Стервятника. Конечно, ведь вот он, все время был здесь. Ральф подходит ближе и смотрит, как тот, свернувшись на земле клубком, будто проваливается сквозь нее. Он окружен болью, словно плотной завесой, и Ральфу кажется, что через нее не проникнет ни один звук, даже его голос. Он смотрит, как в разукрашенных тенями ночи глазах стоят горькие слезы, а сам не может двинуться, будто превратился в камень. В груди шевелится то самое, чему он не мог дать название, нагревается, словно уголек, и, обжигая кости, ползет вверх к горлу. Это почти мучительно, но так нужно. Оно ползет, цепляется и жжет язык, Ральф открывает рот и роняет: — Рекс. Он повторяет его имя вслух, а внутри умоляет: прошу, услышь меня. Стервятник смаргивает слезы и глядит на Ральфа. Он ничего не говорит, но Ральфу и не нужно, его каменный саркофаг лопается сам под звуки родного имени, и он опускается на колени и наконец касается холодной кожи.

Может, я, может, ты Лишь мечтаем чуть-чуть, Мир бы холоден был, Не мечтай мы сейчас. Может, я, может, ты — Лишь солдаты любви, Рождены, чтоб нести Пламя света во тьму.

Ральф ждет. Он знает, что чужой здесь, что не должен здесь находиться. Еще знает, что добираться сюда тяжело, труднее с каждым днем, будто эта застрявшая поперек всех миров поляна отдаляется с каждым днем. На этот раз он точно знает, сколько ждет Стервятника — почти неделю. Он точно знает, когда начинается день и когда он заканчивается, но света солнца больше не видит, он сидит здесь под темным небом и просто смотрит, как гаснут и вновь загораются звезды, как сквозь облака светит огромная луна. Что она огромная, это он придумал, потому что на самом деле ни разу ее так и не увидел — это Ральф знает наверняка. А еще знает, почему не может пойти в лес. Потому что тот его никуда не приведет: там, где он должен выйти на тропинку, ведущую к дому, этой тропинки просто нет. Он не понимает почему, не помнит. Но это для него и не важно. Важен для него лишь один он — Стервятник. Ральф сбежал от него когда-то, когда, почему он тоже не помнит, но понимает теперь, что был не прав. Теперь он никуда не сбежит, он останется здесь навсегда, пусть ему и не суждено никогда больше увидеть солнца. — Я знал, что ты упорный, — говорит Стервятник, — но твое упорство в своем роде издевательство. Оно вредит тебе. — Какая разница, — пожимает плечами Ральф. Он устал, безумно, просто смертельно, сил нет даже просто моргать. Будто он держался все это время, чтобы не пропустить приход Стервятника, а стоило тому появиться, сразу сдался. — Ты здесь, мне больше ничего не нужно. Стервятник усмехается. — Тебе нужно хотя бы есть. И спать. Не так, как сейчас. Ральф усиленно моргает, чтобы проверить, что не уснул. Нет, сейчас он точно не спит, ведь в его руках горячее тело, тонкие кости, а под пальцами едва различимая нервная дрожь. — Мне нужно, чтобы ты остался со мной и никуда не уходил, — спорит Ральф. — И что, мы останемся тут навсегда? — Почему нет? — Ральф проводит пальцами по его волосам, целует в висок. — Потому что ты забыл. — Что я забыл? — Что мы на Изнанке, — говорит Стервятник. И Ральф сразу понимает: да, верно, на Изнанке. И тут же удивляется: он никогда не думал, что научится ходить сюда сам и не принимать это за странные сны. Воспоминания вдруг волной накатывают на него, но не ошеломляют, будто они и не покидали его. Он вспоминает свою воспитательскую комнату, облезлый диван и Стервятника, заходящего на чай. Его улыбки, такие редкие и, порой, непривычно робкие, его отвратительное поведение, его эти вонючие самокрутки. Вспоминает, как хотелось обнять его и чтобы просто ничего больше не было во всем мире. Ральф хотел бы уберечь Стервятника от всего того, от чего он уберечь не смог, хотел бы вырвать из своей груди горящее чувствами сердце и отдать ему это безумное пламя, только бы согреть. Он бы целовал его губы, если бы Стервятник позволил, он бы забрал его в свой скромный дом и учил жить заново, если бы тот позволил. А любить, любить он может и без позволения. — Ты какой-то безумный мечтатель, Ральф, — качает головой Стервятник, и Ральф понимает, что как минимум половину из своих мыслей произнес вслух. — Кто-то же должен мечтать. Пусть я, если ты не можешь. В глазах Стервятника грусть. Горечь несбыточных мечтаний Ральфа. Этого не случится, понимает Ральф, потому что их встречи подошли к концу, теперь он понимает это удивительно ясно. Он не хочет уходить. — Ты должен проснуться, — говорит Стервятник. — Твой отпуск слишком затянулся.

***

Ты смотришь вновь в небеса, Сотни мыслей в уме, Но все, что нужно тебе — Услыхать сердца зов. В мире, полном страданий, Кто-то звал твое имя. Превратим сказку в быль? Может, я, может, ты?

Ральф стоит напротив Стервятника и никак не может подобрать слов. Его отпуск затянулся на долгие пять месяцев и нужно узнать последние новости, но почему-то ему не хочется, ему не нужно. Он словно проспал все эти месяцы, сам не понял, куда они ускользнули и почему так затянулись, в голове пустота и одни только стены, преграждающие путь к воспоминаниям этих сожженных дней. Ральф не знает, какого черта он делал в Наружности, не знает, что за каша в его голове, но зато прекрасно знает, что скучал по Стервятнику. И зачем нужно было сбегать на целых пять месяцев, чтобы понять, что все вот так? Он смотрит на Стервятника в его привычном трауре и жалеет, что его не было рядом все эти долгие дни. Он видит осколки боли и разбитой души, торчащие из него тут и там, и проклинает себя за то, что не может их вытащить, не может все исправить. Но он клянется, что теперь не отступит, ни на шаг. — Рекс, — зовет он и сам не знает, что хочет сказать. Его сердце болит за это несчастное создание, и слова, глупые в своей наивности, слова, которые надеятся хоть что-то изменить, сами находят выход: — Кто-то когда-нибудь должен тебя спасти. «Может, я», — думает Ральф. — Может, ты? — отзывается Стервятник.