Единожды обжёгшись

      В жизни рано или поздно наступает момент, когда понимаешь: либо ты, либо тебя.       Когда явственно осознаешь, что детские игры кончились и собственная жизнь отныне исключительно в твоих руках.       В моей жизни этот момент наступает, когда я вижу, как Ости уверенно идёт на меня, сверкая поддетыми ненавистью чёрными глазами и поистине звериным оскалом на алых губах.       Чёртова психичка, закончилось время, когда ты могла безнаказанно запугивать меня.       Я поднимаюсь ей навстречу, и рёв голосов, предчувствующих драку, оглушает, подстёгивает, бодрит и будоражит. Адреналин внутри набирает обороты, сердце громко стучит о грудную клетку.       — Наша маленькая Непризнанная, кажется, занервничала, — Ости ёрничает, ехидничает с толпой, но не сводит с меня враждебного взгляда, точно хищница, кружащая вокруг добычи.       Только вот она ещё не знает, что я больше не её добыча.       Я беру со стола длинный нож для разделки мяса и кладу в ладони остриём вниз. Крылья и божественные способности это, безусловно, хорошо, но порой грязные приёмчики с Земли это именно то, что заслуживает твой противник.       — Ты собралась драться этим, человек?       — Чтобы заткнуть тебя хватит и дохлого ножа, демонова подстилка.       Мои слова производят неповторимый эффект: Ости замирает с оскалом удивления и гнева на вытянувшемся лице, сжимает челюсти, обнажая ряд белых зубов. Прежде, чем она успевает изрыгнуть на меня порцию новых оскорблений, я продолжаю:       — Подстилка. Сначала Люцифер, теперь — Мальбонте. Ты так гордишься тем, что они находят у тебя между ног! Так вот, Ости, — я мерзко ухмыляюсь, — Ты такая жалкая. Ты смехотворная!       Она с воплем бросается на меня. Намного быстрее и резче, чем я ожидала. Целится в глаза, хочет сбить с ног, но я в последний момент уворачиваюсь, мысленно благодаря Энди и его многочисленные тренировки.       — Если ты думаешь, мелкая сучка, — орёт она, снова надвигаясь на меня. — Что я не убью тебя, то ты глубоко ошибаешься!       Замах кулака приходится мне прямо в челюсть. Я отшатываюсь, и беснующаяся толпа ловит меня под спину.       Ости быстрая, ловкая и до каления злая. Ходячая машина для убийств.       Я быстро вскакиваю и отбегаю в сторону прежде, чем она успевает приблизиться. Место, куда пришёлся её удар, горит от боли, но я обещаю себе подумать об этом позже.       Она взмахивает крыльями, раскидывая в стороны слишком близко столпившихся к ней зевак, и подлетает ко мне. Нет времени ни на страх, ни на сомнения.       Я делаю вид, что оступаюсь. Замечаю, как на её лице появляется злобная усмешка: думает, что загнала меня в тупик.       Однако, когда она склоняется надо мной, делая попытку схватить за горло, резким движением я выбрасываю руку с ножом и распарываю лезвием её бедро.       Она вопит. Хватается за раненую ногу, давая мне несколько секунд на отступление. Пускай порез неглубокий, но он в таком месте, что теперь скорость её передвижения будет значительно ограничена.       Мы встречаемся взглядами, и я готова поклясться, что ни одна из нас не замечает ни подстёгивающий гул, издаваемый приспешниками Мальбонте, ни их самих, образовавших вокруг нас круг.       Здесь и сейчас есть только я и она, и мы отчётливо осознаём, что в этот раз всё по-настоящему.       — Я убью тебя, — шипит она.       — Сделаешь хоть попытку, и я воткну нож тебе в шею.       Вместо ответа она скалится своими губами со смазанной красной помадой. Я перехватываю нож поудобнее, потому что знаю: едва пущена первая кровь, драка начинается по-настоящему.       Мы снова сходимся в центре круга. Она нападает, я уворачиваюсь. Атаковать её не получается: едва я заношу руку, то открываюсь, подставляя сама себя под удар. Поэтому я выжидаю, отходя назад и пригибаясь, чем вывожу Ости из себя всё сильнее и сильнее.       — Дерись, непризнанная тварь! — Её очередной хук свистит в нескольких ничтожных сантиметрах от моего виска. Я понимаю, что начинаю уставать.       Толпа, которой жизненно необходимо зрелище и кровь, начинает недовольно галдеть. Чьи-то руки так некстати толкают меня в спину, я спотыкаюсь и падаю на колени. Сердце бьётся лихорадочно, безумно, я понимаю: необходимо сейчас же подняться, но не успеваю…       Ости хватает меня за волосы, задирает голову и бьёт кулаком по лицу. Я чувствую кровь во рту, кажется, даже на доли секунды теряю сознание, а, когда снова прихожу в себя, то в ушах звенит, а перед глазами — туман.       В таких схватках нельзя совершать ошибки. Но я совершила.       Ещё удар. Ещё. Она выпускает мои волосы, от чего я падаю на пол. Я знаю, она хочет занести ногу, чтобы отбить рёбра, но я оказываюсь быстрее.       Нож всё ещё в моей руке, зажатый там словно в тисках. Замах, и остриё входит в стопу, как в масло.       Её крик поистине чудовищный.       Я выдёргиваю оружие. Ости отшатывается и, не удержав равновесие, падает. Моя голова кружится, губа разбита, а в висках стучит, но я заставляю себя встать на четвереньки и подползти к ней, корчащейся от боли в метре от меня.       Жестоко, но я знаю, что следует делать.       Добить.       Вопли толпы становятся запредельно громкими, наконец прорываясь сквозь моё затуманенное сознание. Этим варварам плевать, кто победит и почему мы вообще дерёмся.       Всё, что им важно, это запах крови.       Ости, мерзкая чертовка, не даёт мне приблизиться: выставляет вперёд здоровую ногу и бьёт меня в грудь. Удар не сильный, но он меня злит! Вспоминаю все её издевательства, каждое грубое слово, сказанное в сторону моих способностей, каждую кривую усмешку алых губ, а удары, которыми она покрывала моё лицо минуту назад окончательно срывают крышу…       Я то ли рычу, то ли кричу, откидываю нож и кидаюсь на неё с голыми руками. Она пытается отбиваться, мои испачканные в крови пальцы оставляют на её лице бордовые разводы, толпа окружает нас плотнее… Мы дерёмся, как зверьё.       Задворками сознания замечаю, что в какой-то момент гам полностью замолкает, но не заостряю на этом внимания, продолжая колотить и защищаться, пока над нами не гремит властный, холодный приказ:       — ХВАТИТ!       Этот голос, словно гудок клаксона прямо на ухо — резкий и острый. Мы с Ости замираем. Две дикарки — обе в крови и со взбешёнными глазами, — мы на миг пересекаемся взглядами, в которых читается испуг.       Чьи-то грубые руки хватают меня под рёбрами и бесцеремонно ставят на ноги. Я оборачиваюсь: Саферий.       Но я смотрю не на него, а на того, кто медленно приближается к нам из-за его спины. Мальбонте не сводит с меня колючего взгляда, от которого мне внезапно хочется спрятаться за спину его демонического прихвостня, и подходит совсем близко. Он останавливается в паре десятков сантиметров, возвышается и молчит, изучая моё избитое лицо внимательным взглядом из-под нахмуренных бровей. Медленно переводит взгляд на Ости, всё ещё валяющуюся на земле.       — Уокер, — Чёрные глаза снова смотрят на меня, а тон его бесстрастный, но насквозь пропитанный властностью. — Ты идёшь за мной.       Моя грудь ходуном ходит, в крови и мозгу всё ещё бушуют инстинкты, а пальцы требуют одного — сжать горло Ости до хруста. Я медлю секунду-другую, приходя в себя и пытаясь осмыслить услышанный приказ, смотрю на его медленно удаляющуюся спину и только хочу сделать шаг, как голос Ости останавливает меня.       — Я с этой сукой ещё не закончила! — Хрипит она, с трудом поднимаясь на ноги с заляпанного кровью пола. Наши взгляды снова пересекаются, Ости ухмыляется и харкает кровью к моим ботинкам.       Мальбонте останавливается. Стоит к нам спиной пару долгих секунд. Затем, круто развернувшись, буквально подлетает к Ости и хватает её за подбородок. Он прожигает её чёрным взглядом, стискивает кожу в грубой хватке, и я вижу в её глазах страх.       — Слушай мои приказы, — цедит он сквозь зубы, будто даже одно слово в её адрес — это слишком для него. Тишина притихших приспешников поражает. Я уверена, Ости не единственная здесь, кто его боится. — Подчиняйся. Иначе ты пожалеешь о каждом сказанном слове. Я не буду с тобой церемониться.       Он небрежно отшвыривает её от себя, и Ости отлетает на пару шагов, не падая только потому, что вовремя выставленные из толпы руки удерживают её.       Мальбонте больше не спешит задерживаться. Он разворачивается и покидает столовую, а преданная ему толпа расступается в стороны, подобно океану. Я совершенно не хочу идти за ним, но выбора у меня нет.       Нагнав его уже на улице, погружённой в ночной мрак, я молча иду сзади на расстоянии нескольких метров. Понятия не имею, что у него в голове, и гадать не собираюсь.       Хочет меня наказать? Да пожалуйста.       Убить? Если честно, я не многое потеряю.       Я приняла его сторону, сделала свой подлый выбор, и у меня было множество причин на это. Однако, примкнув к его войску, я так и не стала одной из них. Я одинока и потеряна, я дезориентирована и сбита с толку.       Причина моей грусти в тоске по друзьям, Фыру, школе. Даже по матери.       Но я знаю, что вернуться я не могу. Мой мир теперь здесь — в этом вонючем, бедном повстанческом лагере на краю мира.       Так что если Мальбонте захочет лишить меня и этого, я особо сопротивляться не буду.       Однако вопреки моим мрачным мыслям, он ведёт меня не на край лагеря, чтобы прикончить без свидетелей, и даже не в тюрьму. Когда мы останавливаемся на пороге его комнаты и он открывает дверь, пропуская меня внутрь, я вскидываю на него удивлённый взгляд.       — Заходи, Уокер. — Поторапливает он, и я готова поспорить, что успеваю заметить на его губах слабую улыбку.       Псих.       Оглядываюсь. Судя по разбросанным по столу бумагам, наши с Ости разборки оторвали его от очередного планирования наступления. В остальном же здесь всё как в прошлый раз: в камине горит огонь, кровать небрежно застелена красным покрывалом. Тёмно, но уютно.       Мальбонте проходит вглубь комнаты и, не глядя на меня, указывает на глубокое кресло около огня.       — Сядь.       Я не понимаю, как это возможно, общаться одними только приказами. Он что, других речевых оборотов не знает?       Однако я не перечу. Молча сажусь в обитое полинявшим бархатом кресло и застываю, всё ещё не зная, чего ожидать.       Мальбонте встаёт передо мной и начинает молча меня разглядывать. Я знаю, что он не любуется, а оценивает нанесенный Ости урон: разбитую губу и пару красноречивых синяков на скуле. Будь я человеком, то боль этих увечий во всю тревожила бы меня, но на небесах такого рода ранения заживают довольно быстро и безболезненно.       Однако, пока его глаза медленно перемещаются от одного синяка к другому, я нагло любуюсь им. Скольжу взглядом по сосредоточенному лицу, опускаюсь, прикрывая ресницы, к мощной шее и мускулистым плечам.       Я опять в его комнате. Я помню, что было в прошлый раз. Мне уже тогда хотелось большего, стоит ли говорить про сейчас?       В памяти услужливо всплывают образы поцелуя на крыше. Трещинки на его губах, пальцы, что запредельно ласково сжимают мои плечи, подол сорочки, играющийся на ветру между наших лодыжек…       Чувствую себя дурой и отворачиваюсь. Если ему так хочется на меня смотреть, пусть привяжет. Зачем он вообще меня позвал?       Хватит с меня сегодня! Я стискиваю подлокотники, хочу подняться, но его властный голос предупредительно останавливает:       — Я сказал тебе сидеть, Уокер.       Вскидываю на него пылающие от негодования глаза и встречаюсь с холодной непроницаемостью во взгляде.       — Я тебе не собачка, чтобы указывать. Позови Ости, если хочешь помыкать кем-то.       Встаю. Но он так близко, что наши груди соприкасаются. Не могу его обойти, потому что Мальбонте загораживает своей широкой фигурой весь проход, продолжая при этом сверлить меня взглядом. На этот раз смеющимся.       — Если я позову Ости, — мурлычет он мне в губы. — То ты же вся изведёшься.       Я поражённо выдыхаю. Бегаю глазами по его довольному лицу и мысленно удивляюсь столь ярко выраженному самолюбию.       Он что, правда это сказал?       — Твой комплекс бога только что пробил потолок. Если думаешь, что мне есть дело до вас обоих, то ты намного глупее, чем я предполагала.       От него пахнет как-то по-особенному: то ли красным перцем, то ли смесью прокоптившегося дыма и ветра. Непривычный запах, одурманивающий. Так и манит провести ладонью по шее, а затем ниже — приоткрыть край жилетки…       Я отмахиваюсь от этого наваждения и делаю попытку обойти Мальбонте, но он хватает меня за плечи и опускает обратно в кресло, не приложив к этому никаких усилий, будто я ничего не вешу.       — Сиди, Уокер, не выводи меня, — его голос твёрдый, но не злобный. Немного уставший, будто я и вправду приношу ему слишком много неприятностей, и он уже от этого порядком устал.       Он склоняется надо мной, проведя изучающим взглядом по моему недовольному лицу. Вдруг мягко улыбается.       — Здесь, — Он невесомо касается уголка разбитых губ шершавыми пальцами. — Будет заживать долго. Если позволишь, я помогу.       Я удивлённо хлопаю ресницами. Откуда эта внезапная нежность в голосе? Куда исчезла ядовитая усмешка? И почему от его еле ощутимого прикосновения у меня щёки горят?       Чуть отвернувшись, я молча киваю. Нет сил ни спорить, ни задавать вопросы. Тепло камина, потрескивающая древесина и мягкая обивка кресла прогоняют из моего разума остатки боевого настроя, и на месте бушующего неистовства, я чувствую лишь уже знакомую потерянность и уязвимость.       Мальбонте появляется передо мной с какой-то баночкой в руках, становится чуть сбоку и наклоняется к моему лицу.       — Заживляющая мазь. — Поясняет он, и его горячее дыхание обдаёт кожу.       Я смотрю строго перед собой, когда его пальцы аккуратно, будто пугливо, касаются уголка разбитых губ. Мазь, густая и липкая, пахнет травами, а большой палец Мальбонте медленно ведёт ею по моей нижней губе, к центру и обратно.       Жарко. Только вот понять не могу, это из-за огня или из-за его близости?       Непроизвольно облизываю губы. Мазь — сладковатая, без ярко выраженного вкуса. Поднимаю глаза и вижу, что он смотрит прямо в мои, только вот в этот раз, разгадать, что скрывается за чёрными зрачками, у меня не получается. Этот взгляд не холодный, но и не полный желания. Ни гневный, но и не дружелюбный. Мальбонте будто ждёт…       А в следующее мгновение я, поддавшись какому-то безумному порыву — иначе как объяснить эту вольность? — намеренно касаюсь его пальца губами. Целую.       Прикосновение мягкое, короткое, будто перышком по коже. Ещё и ещё раз. Не свожу с него пристального взгляда, жду малейшего колебания, но его лицо — точно маска, на которой не дёргается ни один мускул.       Ну раз так…       Я приоткрываю рот и обхватываю его палец губами. Мой язык медленно скользит вверх по внутренней стороне фаланги, затем обратно вниз… Наблюдаю за его удивлённо распахнутыми глазами, с трудом удерживаясь от победной ухмылки.       Теперь я знаю, что причина моего жара определённо точно в нём. Это одиночество или химия между нами, но я понимаю и принимаю, что отчаянно жажду его близости.       Впрочем, не всё так сразу.       Я размыкаю губы, выпуская изо рта его палец. Излишки мази на губах и внутри стираю небрежным движением, кротко и тихо благодарю:       — Спасибо за помощь.       Отворачиваюсь и слышу, как он хмыкает. Мальбонте отходит, а я тем временем расшнуровываю ботинки и устраиваюсь в кресле с ногами.       Если он так хочет, чтобы я осталась, я останусь.       Он ставит стул напротив и садится. Я пробегаюсь быстрым взглядом по его позе — по широко расставленным ногам, большим ладоням на коленях и мерно вздымающейся груди, — и говорю то, что сидит в моей голове:       — Я думала, ты разозлишься из-за драки с Ости.       — Но я не злюсь.       — Именно. Почему?       Он позволяет себе усмешку. Мы разговариваем тихо, не сводя с друг друга глаз, будто на подсознании ведя ещё один параллельный диалог.       — Потому что в гневе ты удивительно прекрасна, Вики.       Это сказано просто — без напускной лести или характерного мёда в голосе, — но глаза его тем не менее нехорошо поблескивают.       — Зачем тогда остановил? — Я не могу перестать смотреть в эту черноту…       — Решил, что такая драгоценность должна быть только моей.       Короткий смешок срывается с губ, и я поворачиваю подбородок, чтобы хотя бы на секунду спрятать смятение.       Пусть он перестанет так на меня смотреть…       — А если я не хочу быть твоей?       — А ты не хочешь?       Тёмные вибрации в голосе завораживают, и я удивлённо приоткрываю рот, наблюдая за тем, как Мальбонте, ухмыляясь одними лишь глазами, наклоняется вперёд, к моему креслу, и обхватывает тёплой ладонью мою щиколотку. Не сопротивляюсь, когда он откидывается обратно, устраивая мою стопу у себя на бедре. Не сопротивляюсь — лишь покрываюсь мелкими мурашками, — когда он ведёт большим пальцем по обнажённой коже и обхватывает ногу двумя ладонями.       Его прикосновения — не грубые, но и не нежные. Шершавыми пальцами сжимая стопу, надавливая и покручивая, он неспешно ласкает меня той самой лаской, что находится на грани грубого желания сломать мои кости одним движением руки. Это боль через призму удовольствия.       Я стискиваю подлокотники, напрягаюсь, не сводя напряженного взгляда с его расслабленного лица, на котором играют отблески пламени.       — Так что, Вики, — негромкий голос. Глаза, что всё так же не смотрят на меня. Пальцы, ощутимее сжимающиеся вокруг тонкой стопы. — Ты хочешь быть моей или нет?       Короткий вдох через чуть приоткрытые губы.       — Нет…       Тихий возглас пронизывает комнату.       Секунда, одно мгновение, за которое Мальбонте успевает с остервенением сжать мою ногу и дёрнуть меня на себя так, что я падаю с кресла прямо на пол.       Пока я хлопаю глазами, он поддаётся вперёд, возвышаясь надо мной и упершись локтями в колени. Смотрит, наблюдает, изучает моё лицо, исказившееся в гримасе лёгкого испуга и удивления. Улыбается спокойно, снисходительно.       — Лгать не хорошо.       Не знаю, почему я не двигаюсь с места, наблюдая, как Мальбонте медленно опускается на колени меж моих разведённых ног. Почему не говорю ничего, когда он, дьявольски усмехнувшись, обхватывает мои лодыжки своими огромными ладонями и одним рывком подтягивает меня ближе к себе.       Сердце бьётся о грудную клетку, а я, точно приворожённая тьмой, что сочится в каждом его движении и взгляде, молчу и внутренне содрогаюсь, когда мужские пальцы скользят вверх по ткани брюк… когда перемещаются на внутреннюю часть бедра. когда останавливаются на застёжке молнии.       — Ложь тебе не к лицу, — обжигает он шепотом мою шею, от чего я прикрываю глаза, и лети оно ко всем чертям.       Он оставляет меня без одежды, раздев, точно послушную куклу. Вот я перед ним: без единой возможности скрыть наготу, послушная, уязвимая. Официально сложившая всё своё оружие.       Я покорно откидываюсь спиной на ворсистый ковер, что щекочет кожу, и фокусирую взгляд на пляшущем в камине пламени, безразлично отдав своё тело в его распоряжение. Пусть делает, что хочет: пусть бьёт, пусть ломает, сжимает до хруста и синяков. Мне пле-вать.       Но ласки его, точно вопреки моим мрачным мыслям. Мальбонте — пускай не нежен в прямом понимании этого слова, — но неспешен и… предупредителен. Он ведёт губами по моей шее, опускаясь по животу всё ниже, пока наконец не замирает у раскрытой промежности. Палящее дыхание, и я закрываю глаза, сжимая в пальцах ворсинки, когда он еле слышно произносит:       — Я не сделаю тебе больно…       Он касается меня языком, и я беззвучно ахаю, совершенно непроизвольно бёдрами подаваясь навстречу его губам. Горячий, беспринципный, властный — он ласкает меня так, будто в заточении только в этом и практиковался.       Комната наполняется сдавленными стонами удовольствия и ароматом секса, что пахнет отчасти потом, отчасти тысячелетним желанием, что до этой ночи томилось в нём.       … Сильные пальцы сминают бёдра, и завтра на местах его прикосновений, я уверена, проявятся характерные отметины. Но сейчас, сейчас не до этого… сейчас есть лишь посасывающие губы, и язык, что тягуче медленно спускается ниже и проникает в меня. Я стону громче, руками зарываясь в шелковистые чёрные волосы, прогибаюсь в спине, точно кошка, и, когда волна экстаза накрывает с головой, спазмами разносясь по телу, сотрясаюсь в минутном блаженстве.       — А ты говорила, что не хочешь быть моей, — с тихим торжеством посмеиваясь, Мальбонте нависает надо мной, языком проводя по торчащим соскам. — Своенравная, строптивая упрямица… Ты была создана для меня.       Опять на грани боли и наслаждения — на этот раз рывком переворачивает он меня на живот. Обхватив ладонью шею беззлобно вжимает в ковёр, а другой рукой шуршит одеждой. Минутой позже горячие тела сталкиваются, и я в предвкушении закрываю глаза, спиной ощущая рельеф грудных мышц и возбуждённый член, скользящий по ягодицам.       — Маленькая Вики… — Мальбонте обхватывает губами мочку моего уха и тихо порыкивает, коленом предупредительно раздвигая влажные бёдра, а телом наваливаясь на меня всё сильнее и сильнее. Я глухо мычу, чувствуя, как рёбра прогибаются под его весом. — Ты вся моя, моя и только моя. Я могу делать с тобой, что захочу, — демонстративно он проникает в меня двумя пальцами, и я отзываюсь невольным стоном, сжимая его внутри. Чувствую, как Мальбонте усмехается, когда выдыхает мне в шею:       — Про это я и говорю.       Он высовывает пальцы и тут же входит в меня ещё раз, медленно и дразняще заполняя всё собой. Мы стонем в унисон, и я сжимаю в пальцах край ковра, беспрепятственно позволяя Мальбонте сразу же начать наращивать темп. Он подминает меня под себя одной рукой, другой упершись в пол.       Властность и доминантность, что исходят от него наравне с запредельно одурманивающим ароматом красного перца, отключают в моём мозгу последние лампочки и я сдаюсь, полностью обмякаю под весом его тела, преподнося ему на блюде то, что, он так уверен, и так принадлежит ему по праву.       Моё бездействие явно его озадачивает, и спустя какое-то время продолжительных глубоких толчков и сдавленных хрипов мне в волосы, Мальбонте, прекрасно изучивший все мои слабости, со смешком — чуть задыхаясь, — произносит:       — Твоя подружка Ости проявляла куда больше инициативы…       Я распахиваю глаза.       Не знаю, откуда берутся эти силы, но я молниеносно скидываю его с себя и вскакиваю на колени. Мальбонте, посмеиваясь — пускай и с легким оттенком удивления на лице, — поднимается вслед за мной, хочет открыть рот, но хлёсткая пощёчина обрывает его едва даже на полуслове.       О, этот хорошо знакомый тёмный взгляд, что он поднимает на меня исподлобья, прижав к покрасневшей губе два пальца.       Моя грудь ходит ходуном от гнева. Я сжимаю кулаки и расправляю крылья, чувствуя, как пространство между ним и мной наэлектризовывается.       — Если хочешь брать меня, как животное, бери. Если хочешь сравнивать со своей лизоблюдкой, сравнивай, — исходя от злости, выплёвываю я, тыча указательным пальцем в его быстро вздымающуюся грудь. — Но тогда не называй меня своей. А если хочешь, чтобы я принадлежала тебе не только душой, но и телом, тогда и обращайся со мной как со своей женщиной, а не как со шлюхой!       К концу этой короткой, но пылкой тирады я уже окончательно уверена, что он вот-вот сорвётся и выбьет из меня всю дурь. Что непроницаемая маска, с которой он слушал меня, треснет и из-под её осколков выглянет демон, что не стесняется брать силой.       Но Мальбонте стоит совершенно спокойный, и лишь чуть сведённые к переносице густые брови выдают его озадаченность. Он молчит, и ожидание, что вязкой ватой оседает между нами, действует на мои нервы. Уверенность во мне тает, и, чтобы создать хотя бы видимость защищённости, я обнимаю себя руками.       А он всё так же неподвижен, точно римский бог: капли пота мерцают от всполохов огня на точёной подтянутой груди, рельефные руки висят вдоль тела, а неоспоримо впечатляющее мужское достоинство в призывной готовности.       Я едва заметно вздрагиваю, когда Мальбонте наконец делает шаг.       — Ты права, Виктория, — С лёгкой полуулыбкой проигравшего признаёт он.       Поверить не могу, что теперь он складывает оружие.       Но сильные руки сжимают мою талию, тёплые, грубые губы находят мои и сходятся с ними в требовательном поцелуе.       Секундой позже он подхватывает меня на руки — мои ноги обвиваются вокруг его бёдер, — и тут же укладывает на прохладную поверхность собственной постели.       Я тону в мягкой перине, с неподдельной страстью обхватывая его плечи, скользя ладонями по мощной шее и зарываясь в взмокшие волосы, когда Мальбонте вновь ложится сверху. Единожды обжегшись, он теперь исключительно мягок и внимателен: целует лицо, губами его изучая, сминает меня под себя уверенно, но не грубо, ведёт раскрытой ладонью вниз по рёбрам, от рёбер к бёдрам и разводит мои ноги шире.       Прерванный на самом пикантном моменте, он спешит вернуться к сладости, что я с такой дерзостью у него отняла, и не пророняет ни слова до тех пор, пока вновь не оказывается во мне. Несколько начальных толчков и прерывистые вздохи перед тем, как взять ритм.       Простыни под нами сбиваются, я извиваюсь, хватаюсь за его плечи и сдавленно постанываю, сама в конце концов начиная получать удовольствие — нет, не от секса, — а от того, что отныне во всех смыслах принадлежу ему.       Я закрываю глаза и через несколько минут чувствую судорогу, что проходит через его тело. Мальбонте почти останавливается во мне, едва двигая тазом, и громко, сипло дышит через приоткрытый рот.       Когда несколькими часами позже я просыпаюсь в той же постели, обнажённая и укрытая лишь его перекинутой через меня рукой, а в камине всё так же умиротворённо потрескивают поленья, я останавливаю взгляд на безмятежном лице спящего мужчины и долго наблюдаю за тем, как еле заметно подрагивают чёрные ресницы.       Уйти или остаться?       Чуть поддаюсь в краю постели, пробуя вылезти из его объятий, но вдруг останавливаюсь. Мгновение, и я возвращаюсь обратно в кольцо тяжёлых рук, устраивая голову на крепком плече и чуть ухмыляясь.       Лизоблюдки уходят.       Женщины остаются.