aurum

— не лез бы ты. глэм не вздрагивает и не моргает, только улыбается ещё шире, потому что улыбка только что чуть не свалилась, звонко брякнув. — о чём ты, чес? — брось. и отворачивается к бумажкам. к чему не лезть — понятно даже тупому. глэм себя тупым считает, но не до такой же степени. лорди. его до спёртого дыхания выдающиеся рёбра в вырезах майки. с такими похожими на его собственные порезами. он не знает, какой предлог придумать, чтобы напроситься к нему — к нему одному — в квартиру, которую он вообще-то делит с мартом. поэтому спрашивает как получается: — лорди, можно к тебе в гости? высокомерие отваливается от него так же, как с глэма — его улыбки. — ну приходи. мне-то что. глэм впервые видит такого чеса — чтоб тот не мог скрыть своего разочарования. — ну, вообще-то, это моя квартира. — а ты один хрен там не появляешься. март не отвечает. от этого только жутче. март и вовсе не идёт с ними — глэм хочет спросить, почему он совсем не заходит в свой дом, но знает, что лорди скажет что-то типа: ‘а это и не дом у него’. поэтому молчит. им с лорди общаться не о чем, и зачем он так необдуманно, думается, но вот лорди снимает напульсники, вот стягивает майку, ничего не стесняясь, и глэм смущён — даже не наготой, а тем, как легко лорди раздевается. это как снять кожу и показать изрубцованные мышцы. это — снять ткань и показать настоящие кости и настоящие шрамы. лорди переодевается в домашнее прямо при нём, и ничего не отвечает на долгий-долгий взгляд ему в грудь — даже когда что-то, делающее их близнецами, скрывается под мятой футболкой. глэм сам понимает, что так пялиться — неприлично. поэтому он всматривается в полумрак зашторенной комнаты, нащупывая взглядом гитару, косую полку с тремя книжками, тетрадку на запылённой столешнице с отклеивающейся плёнкой, имитирующей дерево, и блистеры таблеток на холодильнике. — ты чего напросился-то? только честно. надо придумать оправдание, ведь глэм — лжец, не знающий правдивых слов, но: — честно — сам не знаю. лорди пожимает своими плечами в прозрачных веснушках. а потом он смотрит, как глэм ест, и не ест почему-то сам. его ртутные глаза. глэм думает о них, когда перебирает сборники, взятые без спросу, и когда читает его тетрадь со страшными стихами про грех. и со страшной прозой про насилие, мысли и аддикции. неужели у кого-то дела могут быть хуже, чем у него, думает он, пока лорди в ванной. пока его… тошнит. и лорди — которого ничем нельзя удивить, вернувшийся неожиданно, отвечает на его незаданный вопрос: — а ты думал, ты самый особенный? — что? — ты думал, ты один такой весь из себя творческий? я офигенно играю на гитаре, я пишу стихи, я рисую круче, чем самые классные художники, а ещё я весь такой бедный и несчастный, у меня шрамы, заметьте меня, пожалуйста! ты такой наигранный, чёрт возьми, ты сам-то себе веришь? какого хрена ты ко мне прицепился? — я… волнуюсь. за лорди страшно и сам он — страх. — о ком? — о тебе? весь гнев лорди, фальшивый, как глэм (потому что он прав), сползает. беззвучно. только лорди поджимает бело-красные от трещин губы и закрывает глаза ладонью. — пожалуйста, хватит. — пожалуйста? — ну перестань. я не умею говорить… такое, но… ты вообще-то прав. не злись на себя. я сам себе не верю. — дело не в тебе. мир не вокруг тебя вертится. — а в чём? лорди пытается улыбнуться. — не твоё дело, не кажется тебе так, выскочка? — не моё, — соглашается глэм и берёт его длинные пальцы — холодные до того, что ломит в костях — в ладони, — но хочу, чтобы было моим тоже. это неприлично, быть таким искренне-обнажённым, что сложно самому не плакать. но для лордов законы не писаны.