Music cards

      Струны гитары издавали живую и всем до боли знакомую цыганскую мелодию под аккомпанемент бубна, голосов, горланящих песни на своем языке. Женщины кружились в танце и напоминали хаотичные движения пламени: их столь пестрые наряды так выделялись на фоне зеленого сумасшествия природы, что, казалось, они вот-вот вспыхнут таким же ярким, но завораживающим огнем. Мужчины с важным видом разговаривали за столом, пили вино и ели блюда, от коих ломились не самые прочные самодельные столы. Молодые парочки лепетали на сене, что поутру было накошено для лошадей. Жизнь в этом таборе кипела, особенно сегодня, в честь такого шумного праздника как свадьба. И только Чон, будучи виновником торжества, был в середине этого безумства, но одновременно в своем собственном мире. Это не было одним из ярких уголков в его жизни. Это был одинокий уголок в его сознании, единственное, что принадлежало ему.       Ведь его жизнь ему не принадлежит. Судьба потерянного человека без дома была гвоздем выцарапана на венах его существования: Чона нашли и приютили эти люди, когда он был младенцем. Его кровные родители оставили корзинку с ребенком где-то у сеновала и скрылись, не оборачиваясь и ни о чем не жалея. Возможно, Чонгук и не был законнорожденным, но от того, что его вырастили в таборе, жизнь легче не стала. Эти традиции раннего брака и обычаи были ему противны. И не был ему по душе этот цыганский пыл, который его приемные родители пытались в нем взрастить. Однако юноша всегда тянулся совсем к другим стезям: цыганская магия и музыка. Это были единственные отдушины, где он хоть как-то нашел себя. Чонгук был здесь бесправным в отличие от других мужчин. Таковы правила — здесь нет любви, есть только какие-то выгоды из брака, особенно если ты не из здешних народов. Чонгуку 16. И сегодня он женился на Талэйте лишь потому, что этот брак нужен всем, кроме этих двоих. Сидя за этими ломящимися от еды столами, запивая свое состояние вином и раскладывая карты на судьбу, Чон чувствует лишь одно: здесь нет его дома, здесь нет его истинного уютного уголка, где бы он почувствовал себя хозяином своей жизни. Есть только традиции, обычаи и запах конского дерьма. Но он жив лишь благодаря этому бродячему народу. И этот брак — возможность откупиться за свою жизнь.       Однако это больше похоже на выживание.

***

— Бесполезный кусок дерьма, — кричит молодая, но весьма истеричная и сварливая особа, кидая в своего мужа, с которым обручилась несколько лет назад, все, что под руку попадет. Капризная и любящая роскошь Талэйта совсем не признавала его. Девушка не могла смириться с тем, что не интересна ему как женщина.       Она не была наделена той чарующей красотой, о которой слагают песни и стихи, а время замужества поджимало по цыганским меркам, поэтому родители остановили выбор на нем. На Чонгуке, что был для нее неприглядным и слабым мальчишкой. Ввиду мягкости характера Чона, Талэйта взяла на себя роль доминанты в отношениях. Однако ее вседозволенность сделала из девушки самого настоящего тирана. Она не была счастлива в этом браке. Он тоже. Они были не совместимы, и это было прописано где-то свыше, но судьба свела их насильно, тем самым обрекая на душевные муки.       Каждодневные скандалы и крики заставляли Чона уходить из холодных стен дома, находя утешение в кабаках. Именно в этих всегда шумных и веселых заведениях Чонгук не чувствовал той давящей реальности, что наступала на глотку при рассвете. Ночи проходили под задорный пляс струн гитары, песен и карт, одаривая юношу хоть какими-то деньгами. Именно при луне и музыке его сверхъестественные, не поддающиеся объяснениям, способности обретали особенную силу. Его разум, душа и высшие силы соединялись воедино с мелодией, создавая особое энергетическое поле. И пусть с этих «музыкальных карт» он приносил гроши, зато не попадался на глаза Талэйте, а она не выедала ему мозг чайной ложечкой. Даже построив новую ячейку общества, Чонгук не обрел свой дом. Единственным местом, что принадлежал Чону, все еще оставался тот самый уголочек в его внутреннем мире. Он научился погружаться в него, будто в транс, отключаться от реальности и несправедливости мироздания. Там играла особенная музыка, которую не способен услышать человек в обычной жизни. Музыка израненной души. — Ты сломал мне всю жизнь. Я ненавижу тебя и твою поганую семейку. Я ненавижу тот день, когда ты заявился в мою жизнь. Будь добр сдохнуть, — она уже даже не кричала, а обессилено говорила в ладони, сев на пол у стены в кухне. Талэйта снова напилась до состояния, когда вся ее боль и нежелание находиться с Чоном рядом начали рваться наружу беспросветным потоком брани. Ненависть, ярость и алкоголь породили состояние аффекта. Медленно встав, она оперлась о стол рукой и взяла с него большой нож. Ноги сами, пусть и шатая полное тело из стороны в сторону, но повели ее по направлению к Чонгуку. Талэйта накинулась на стоящего в дверном проеме с ножом с диким ревом «сдохни». Чона спасла его гитара: он успел выставить инструмент перед острием ножа. Удар был настолько сильным, что источник его отдушины пробило насквозь.       А ведь это могла бы быть моя голова. Чон не понимает, чем он заслужил такого. Он не понимал, где он так сильно оступился в прошлой жизни. Почему именно он должен тонуть в этой пучине одиночества, насилия и ненависти к самому себе? — Сумасшедшая сука, — рычит Чонгук и отбрасывает гитару и нож куда-то в стену. Все его предохранители в голове слетели к чертям, а в глазах ничего, кроме застилающей дымки ярости по отношению к этой женщине.       Талэйта, снова бросается на него с кулаками, однако получает отпор. Впервые за всю их совместную жизнь Чонгук не сводит драку на «нет», потому что она покусилась на его жизнь. И этого он никогда не простит. Обхватив смуглые запястья, увешанные браслетами, кои создавали лишь видимость достатка, он сжимает пальцы и отталкивает со всей силы Талэйту в стену. С болезненным стоном она ударяется затылком о бетон, а рука Чона уже замахивается для удара по дородному лицу. Но все же что-то его словно дергает за плечо. Та самая невидимая сила, которая постоянно останавливала агрессивные порывы юноши, словно возвращая назад, в реальность. Словно не давая упасть ему во что-то, откуда выхода уже не будет.       Его рука повисла в воздухе. С глаз слетела невидимая пелена ненависти, и перед ним стояла испуганная пьяная Талэйта, дрожащая от своей безысходной позиции, а не тот монстр, которым он ее видел. Эта жизнь сделала их такими. Этот несчастный брак, бедность и отсутствие какой-либо любви сделали их врагами по отношению друг к другу. Чонгук оставляет ее и уходит.       Уходит уже навсегда, потому что больше не может. Он забирает свои скромные пожитки в виде карт и купюр, что откладывал от своего заработка. Гитара была убита вместе с еще одной частицей его души, а в одежде и в других бытовых вещах никогда ценности не видел.       Он не выдерживает и бежит. Бежит от этого табора куда глаза глядят. Но глаза видят все и одновременно все дороги жизни для него закрыты. Весь мир для него — туман. Он не знает куда податься и что делать. Всю жизнь он прожил, бродя по свету со своей псевдо семьей, а сейчас, когда он бежит от всего, что всю сознательную жизнь его окружало, он осознает, что мира-то не знает, как и закона существования других людей. Людей с нормальной жизнью.       На дворе ночь, поэтому уйти без лишних глаз не составило труда. Он не направляется в город, рядом с которым остановился табор. Чонгук знал, что там ему места нет, ему нигде не было места. К рассвету, который он ненавидел всей душой, ноги довели до какой-то тихой деревни, ничем не примечательной и не выглядящей злачно для таборов.       Здесь искать не будут. Если вообще будут искать. Ему уже было все равно, что делать и куда идти, поэтому он, не думая, стал стучаться в двери домов. Необходимость во временном пристанище, пока Чон не поймет, куда дальше, душила его еще больше, чем там жизнь, которую этой ночью он оставил. Однако нужда не перекрывала воздух и все же давала тому надежды на свободный вдох. Идя по темным улицам, Чон чувствовал себя вольной птицей, которую все это время держали насильно в клетке. По дороге в деревню Чон испачкал свою одежду в грязи, измазал щеки пылью, чтобы создать вид бродяги. Несмотря на свою жизнь, вера в людей у юноши все еще жила в сердце.       Не то чтобы Чон ожидал, что все двери перед ним будут открыты, но не осознавал всей сложности поиска помощи у простых людей. После десятка обитых порогов, откуда его чуть ли не метлами выгнали, он уже было задумался о возвращении в табор. Но вспомнил все слова Талэйты, косые взгляды и пренебрежительное отношение со всех сторон. И уверенно пошел к следующей двери. Стук неуверенный и безысходный. Он не питал уже особых надежд на то, что здесь что-то пойдет по-другому. За стенами дома послышался топот, какой-то шум, а затем дверь отворилась. Перед ним стоял юноша примерно его возраста. Во взгляде читалось удивление, смешанное с тревогой за абсолютно чужого человека. — Что с Вами случилось? — раздается бархатный голос после секунды тишины. А у Чонгука дыхание сперло то ли от вопроса, то ли от того, кто его задал. — Пожалуйста, я несколько дней ничего не ел, — с нотками мольбы в голосе отвечает Чонгук. Врет и не краснеет, но какие должны быть основания пустить его внутрь? Сейчас у юноши не было особого выбора. На лице хозяина дома пробегает тень сомнения, однако он отворяет шире дверь для своего странного гостя. Чонгук заходит внутрь и попадает словно в совсем другой мир. Здесь время замедлилось, а звуки стали тише. Запах топленого молока и сирени, что росла под окном юноши, ударила в нос Чона. Несмотря на то, что парень жил не богато, его дом можно было назвать уютным и без той роскоши, о которой ему твердили изо дня в день. Здесь не было затхлого запаха старости и удушающего аромата духов Талэйты. — Простите за беспокойство. Меня зовут Чонгук, — спустя пару минут неловкого молчания выдает темноволосый, — я сбежал из своего табора. — А.так вот почему у Вас такой акцент. Я Тэхен. Перейдем на «ты». Почему-то Тэхен не видел нужды спрашивать гостя подробно о его побеге. Тот выглядел измученным и действительно нуждающимся в помощи, явно не в таких разговорах. Ему, конечно, было безумно интересно, почему кореец попал к цыганам, почему он бежал, и что происходило в его жизни. Но неумолимая грусть, которую он прочел в красивых глазах, не дала ему налегать с вопросами. Ким показал Чону, где можно вымыться, приготовил ему еду и дал одежду.       За приемом пищи они все же завели диалог. Но это не был разговор из вежливости, потому что буквально спустя пару минут они поняли насколько много у них точек соприкосновения. Тэхен увлеченно слушал о музыке и магии, что творил Чон, а Чонгук, словно завороженный, слушал о его любви к пению и рисованию, собственно, чем и зарабатывал. — А почему ты сбежал? — все же спрашивает Тэхен, отпивая теплое молоко из своей кружки. — Потому что там был не мой дом, — уклончиво отвечает Чон. Он не хочет об этом говорить. Не сейчас. Не с Тэхеном, от одного взгляда которого мурашки бегут по телу. — А где тогда твой дом? — Точно не там. — А что если мой дом станет твоим домом? — неожиданно даже для себя выдает Тэхен.       Ему хватило поговорить с этим человеком, чтобы дать себе четкое понимание того, что он не хочет, чтобы Чонгук ускользнул у него из рук также, как и ворвался в них. А Чон понятия не имеет, что он должен сейчас ответить. Этот вопрос ударил ему под дых. Он не верил во все происходящее. Все слишком быстро и до боли абсурдно. Но почему-то Тэхену довериться хотелось. Впервые за свои 20 лет он не чувствует тревогу и ненависть к окружающему вокруг. Малознакомый человек, что случайно встретился ему, дал надежду на то, что все же Чон достоин счастья. Чонгук молча смотрел на Тэхена. И его взгляд был означал тысячу "да". Чонгук не ожидал, что здесь найдет свой дом. Тэхен не знал, что обретет любовь. Они оба не осознают, как дорого им это обойдется.