Покончено

Бумажка, ещё бумажка, важная бумажка, очень важная бумажка, важная бумажка вселенского масштаба. Если Шикамару увидит весь этот беспорядок на столе Какаши, который тот натворил за день, он ему голову оторвет. Морально. Рабочий день Шестого окончен уже давно, а все дела сделаны на неделю вперёд. Даже вечно бурчащие старейшины хвалят его за продуктивность, которой они не могли добиться от Цунаде-химе. Знали бы эти пыльные мешки с морщинами, чего стоит ему эта продуктивность. — Ну, пожалуй, нужно сделать что-то с этим, — вздыхает Какаши, пытаясь оценить немигающим взглядом масштабы предстоящей работы. Он, вечный педант и чистюля, ненавидит уборку. Теперь ненавидит. Ненавидит находить всему своё место. Он себе места найти не может, куда уж до беспорядочно лежащих вещей? Монотонность шелеста документов раздаётся тревожной болью в голове, гулом, звоном. Какаши чувствует, как лопаются сосуды в левом глазу, привычно его жмурит. Какаши один, за окном темно и слишком тихо. Настолько тихо, что он слышит свои мысли. Вины Обито в этом нет. Печать на сердце вынудила его стать таким. Он не отдавал себе отчёта. Свитки, приведённые в порядок после рабочего процесса, ложатся в ящик стола. Но как Мадара мог управлять им, будучи мёртвым? Значит, Обито осознанно лишал жизни сотни, если не тысячи людей? Несколько договоров отправляются в папку "Архив". Нет-нет, Обито манипулировали. Чёрный Зецу точно знал, как подчинить себе бедного, разбитого ребёнка. Дьявол, опять извещение о задолженностях Цунаде какой-то важной шишке. Уже год как она не у дел, а Какаши всё натыкается и натыкается на её личные документы. "Морока", как бы сказал Шикамару. Неужели он не подвергал сомнению всё сделанное собой? Неужели он ни капли не повзрослел за эти года, не задумывался? — Наконец-то с этим дерьмом покончено. Вообще Какаши не позволяет себе грязных выражений просто так. Но сейчас — не тот случай. Абсолютно не тот. Со дня, когда Какаши узнал всю правду о том человеке, образ которого возвёл в абсолют, прошло много времени. Какаши привык, что время затягивает раны. Так было со смертью отца, смертью старого-доброго Обито, смертью Рин, смертью Минато-сенсея и Кушины. Со всеми. Но сейчас время колупает крестообраную рану на груди Какаши, пуская ручейки крови. Монотонность, ранее так успокаивающая, уже кажется Адом наяву. Какаши пытается утопать в работе, он трудится над совершенствованием Конохи почти всё свободное время, но и это уже не спасает от нагнетающих мыслей. Какаши не слабак, далеко не слабак. Он пережил многое. Но именно сейчас хочется крикнуть высоко вверх, чтобы услышал тот мерзавец, раздающий судьбы: “За что?!” Осунувшись, он бредёт серым комком вон из Резиденции. Нужен воздух, много воздуха. Нужно общение. Нормальное, без мерзкого "Хокаге-сама". Будто у него имени нет. Ужасные мысли ворошат сознание, разливают чувство вины по всему телу. Какаши окончательно признаёт, что испытывает к Учихе Обито ненависть. Не герой он, не страдалец, а лишь жалкая грязь, развязавшая войну и свято считавшая, что делает всё правильно. Обито отвратителен. Обито не имеет никакого права на существование в памяти не только Какаши, но и всей Конохи. — Эй, соперник! Чего нос повесил?! Гай. В груди, под защитной сеткой, рабочей кофтой и жилетом стелится приятное марево. С Гаем Какаши чувствует себя не собой. Не этим угрюмым, зарывшимся в прошлое старпёром, нет. Чувствует себя человеком. — Тебя с неделю не видел, вот и повесил, — Какаши машет ему рукой и подходит ближе. До сих пор непривычно смотреть на старого друга сверху вниз. — Прогуляемся? — Спрашиваешь ещё! — Гай оголяет белоснежные зубы в улыбке. Молчаливые прогулки — это не про Какаши и Гая. Обычно Гай без остановки рассказывает что-то, вступает в пылкие споры с Какаши, хвастается своими успехами в написании программы для будущих мастеров тайдзюцу. Но не сейчас. Какаши с Гаем, какими бы разными ни были, всегда улавливают эту незримую нить, когда говорить обо всём и ни о чём не стоит. Какаши очень хочет задать вопрос, но осознает всю его глупость: "Тебя отпустила война, Гай?". Знает, что не отпустила. Гипсом зацепилась за ногу, лапищами утянула под землю ученика. Она никогда не отпустит. В сравнении с Гаем Какаши чувствует себя слабаком. Его ученики целы и почти невредимы, сам он отделался лишь шрамами, а на месте почти незрячего шарингана теперь красуется здоровый глаз. Но при всём этом Какаши не может не унывать, как Гай. Не может принять всё то, что случилось. Не хочет верить в это, но приходится. — Не останется ведь так ничего. — А? Он готов поклясться, что не слышал слов Гая до этого. Неужели опять пропускает самое важное мимо ушей? — Я говорю, что если так будешь себя съедать изнутри, то от тебя ничего не останется. — Какаши поджимает губы. Какой же ты, Гай, проницательный. — Ты опять перестал слышать целые фразы, как тогда. — Я не знаю, как мне быть с собой, Гай. — Он звучит разочарованно и жалко. Точно не так, как должен звучать Хокаге. — Как быть? — Гай хмыкает, пожимает плечами. — Попытаться зачеркнуть прошлое. Какаши щетинится, вздрагивает, будто сотня игл его кольнула. — Ты мои мысли читаешь. — Ты это о чём, мой вечный соперник? — Гай останавливается и удивлённо смотрит на Какаши. Тут, снизу, прекрасно видно его состояние по лицу. Есть в новом положении свои плюсы — Какаши теперь не спрячется от его взгляда. — Понимаешь ли. — Какаши тяжело вздыхает, нервно трёт ладонью шею. Ему хочется растрепать о своих желаниях, что делать он совсем не привык. Особенно когда эти желания такие правонарушительные. — Уже долгое время меня не покидают мысли избавить мемориальный камень от имени Учихи Обито. Какаши смотрит на Гая равнодушно, будто говорит о том, что хочет сходить в раменную. Но вот внутри Какаши всё замирает. Гай на данный момент единственный человек, чьему мнению Какаши доверяет и на кого он ориентируется. Всё очень просто — Гай почти не подкупный. Его можно совратить лишь предложением в чём-то посоревноваться. — Какаши-Какаши, — Гай деловито закрывает глаза, шутливо произносит: — От своих учеников ты выбираешь всё самое плохое, вандализм в том числе! — И злопамятство, — с сожалением выдыхает Какаши. — Не исключаю. Они снова замолкают, медленно бредут по тропкам. Оба знают, куда именно. Оба знают, к какой достопримечательности. — Тебе стоит это сделать, соперник. Какаши удивлённо глядит на Гая. Таким серьёзным он его ещё с войны не видел. — Тебе не кажется это чем-то... эгоистичным? Да и незаконно как-то, — он поджимает губы. — Не могу не согласиться с тем, Какаши, что твоё желание до абсурдного дурацкое и с точки зрения общества плохое. Но я понимаю, что тебе приходится переживать изо дня в день, так что могу только поддержать тебя! — Гай широко улыбается, показывая большой палец вверх. — Сделай это, соперник! Какаши переводит взгляд с Гая на до боли знакомые имена: Хьюга Неджи, Нара Шикаку, Яманака Иноичи, Джирайя, Сарутоби Асума, Узумаки Кушина, Намикадзе Минато. Сердце сжимается при прочтении каждого кандзи, сжимается так сильно, что вот-вот исчезнет. Рука уверенно выхватывает кунай из набедренной сумки, зрачки цепляются за имя отброса. — Учиха Обито. — Зачитывает он вслух, почти отплёвывает это имя, как попавший на язык волос. В этом мире никому не суждено избавиться от судьбы отброса! В этом мире любой выживший шиноби — отброс! Ты Рин собственноручно убил, верно же?! Для меня ты — не защитивший Рин обманщик. В моём представлении Рин просто не могла погибнуть. Так что погибшая Рин — тоже обманщица. Обманщица. Рин. Рин, которая отдала жизнь ради сохранности деревни, которая билась до последнего, как умела. Кунай с оглушительным свистом летит точно в цель, в имя отброса, раскидывая мелкие осколки в стороны. Звуки ссыпающихся камушков развивают больные воспоминания о словах, сказанных Обито на войне. Какаши чувствует небывалую лёгкость, будто груз, который он тащил всё это время, куда-то исчез. — С этим дерьмом покончено. Какаши спокойно выдыхает, запрокидывая голову назад. Глядит в небо, подмечая, как проплывающее облако подозрительно похоже на Наруто. — Фу, как вы бескультурно выражаетесь, Какаши-сама, — посмеивается Гай. — Ну-у, я же теперь нарушитель общественных правил, мне по статусу положено ругаться, — разводит он руками. — А Ирука-сенсей вообще, знаешь, что мне рассказывал? — Что же? — Что Наруто ему в детстве средние пальцы показывал. Представляешь? — Ха! — выкрикивает Гай так громко, что Какаши аж жмурится от накрывающего его стыда из-за беспокойства сна граждан. — Тебе нужно это учесть, когда будешь предлагать его кандидатуру на пост следующего Хокаге. — Обязательно учту, мы с ним в одной лодке теперь, считай, что своего коллегу выдвину. Они оба хохочат, будто и не случилось ничего. Какаши впервые после окончания войны не чувствует тревоги. *** — Хокаге-сама! Какаши благодаря одному лишь чуду не проливает на свиток с посланием для Цучикаге свой кофе. Не успел рабочий день начаться, а его уже дёргают. — Шикамару, — недовольно бурчит он, ставя чашку от себя подальше. — Во-первых, стучаться надо. Во-вторых, мы не в поле, можешь не кричать. В-третьих, попрошу без "-сама", пожалуйста. Чего ты такой беспокойный, Темари прибыла раньше назначенного дня? — К счастью, нет. Точнее, к сожалению. Точнее... — Шикамару тяжело вздыхает, приводя мысли в порядок. — Не в этом дело. Какой-то мерзавец осквернил мемориальный камень, прямо по центру — дыра. Даже кунай не побоялся оставить! — Вот как, — равнодушно вздыхает Какаши. — И впрямь мерзавец. — Что прикажете делать? — Ну-у... — он задумывается. — Скульпторы по камню смогут заделать дыру? — Должны суметь. Но что с именем-то? — Пусть впишут вместо Обито имя Нохары Рин. — Понял. — Шикамару разворачивается на пятках, как вдруг начинает понимать. Откуда Какаши знает, в каком месте повреждён камень? — Хокаге-сама, вы?.. — Я, — он многозначительно глядит в лицо Шикамару, следит за тем, как тонкие губы раскрываются в попытке что-то возразить, а после смыкаются в тонкую полоску. — Если нет больше вопросов, можешь идти. Шикамару медленно кивает, слабо хмурится, шагая к двери. — А, и ещё, Шикамару! — Опомнился Какаши, когда хлопнул себя по бедру, на котором висит сумка со снаряжением. — Кунай же можно, ну, забрать как-то? — Я попрошу, чтобы вам его вернули, Хокаге-сама, — не удерживается от смешка Шикамару, выходя из кабинета под бубнёж Какаши о надоевшем обращении.