Реферджиратор

В спальне у Дазая всегда было чуточку светлее чем во всем мире. И нежности было больше, чем в девушках, с которыми Чуя встречался в попытке забыться. И поэтому, Накахара (тупя взгляд в пол, он снова проиграл чертовой-суицидальной-скумбрии) стоит на его пороге, держа бутылку вина в одной руке и облокачиваясь на дверной косяк другой. — Ну здравствуй, — с презрением говорит Чуя. — Ну здравствуй, — с презрением отвечает Осаму. Взгляд у него пустой, а руки покрыты кровью. Залиты так, что и кожу увидеть нельзя. А рядом неаккуратно разложены пачки новых лезвий. И одна из них открыта. Чуя переступает порог и направляется в сторону падали. «И не такое было. Привык уже», но в груди почему-то болезненно щемит. Накахара на секунду замирает, поворачивается и скрывается за поворотом в ванную. Возвращается он с охапкой чистых бинтов. Он бывал здесь не один, не десять и не двадцать раз; а так много, что и не сосчитать уже. Так что «Где у Дазая лежат бинты?» — слишком легкий вопрос для него. «Слишком темный мир для меня», так, Дазай? Но что ты скажешь на то, что если ты умрешь, этот мир станет таковым для Накахары? Хочешь убить двух Зайцев одним выстрелом. Умно. Чуя опускается на колени возле шатена. Ничего такого, но если бы он просто сел, разница в росте не позволила бы, зарывшись пальцами в беспорядочно торчащие волосы и потянув на себя, уткнуть Осаму в собственный сгиб плеча. Он стеклянный, пустой, охладевший, ему всеравно. А кровь тёплая. Для него Дазай — единственная уцелевшая часть детства, которое слишком рано закончилось, но так и не началось. И поэтому, Чуя цепляется за шатена как может. Поэтому нельзя, ну никак нельзя, ему умереть. Поэтому стоит перетянуть раны прямо сейчас. Всё будет нормально. А что такое «нормально», Чуя? И Накахара бережно касается запястий и следит за вздрогнувшим Дазаем. И пачкает бинты. И заматывает, заматывает его руки. И снова и снова прижимает к себе, крепко-крепко. И шепчет, что все будет хорошо, адресуя это не Осаму вовсе. Дазай — это детские шалостии и подколы. Дазай — это ожидание праздника и попытки стать выше. Но вместе с тем и предательство. И сотни, тысячи трупов. Сумасшедший коньячный взгляд и море крови. А Чуя хочет сохранить его в памяти хорошим. Не обязательно Дазая, хоть что-нибудь хорошее в принципе. И помнить только все самое светлое. — Извини, — говорит Дазай, — что тебе от меня ничего не останется. А Чуя дергается и жмется еще ближе, а потом горько: — А как же вывихи психики и шрамы по пьяни? — Не помню, — выдыхает Осаму; слишком уж много крови он потерял, чтобы быть способным на ностальгию, — расскажи мне, — говорит с придыханием. — Когда ты пел, а потом нож где-то достал, ну, и, — Чуя сглатывает, — стол протыкал в расстоянии между пальцами, показывал нам, какой ты крутой, а потом и вовсе, — рвано, — в себя собирался попасть. Помнишь? Когда ещё посмотрел на меня Так. — Как? — Любяще. Дазай ничего не отвечает. — Я тогда так испугался, — продолжает он, — нож у тебя хотел выхватить, подлез под руку. А ты, с размаха, засадил его мне в гортань, — Чуя машинально тянется к шраму, и оглаживает его большим пальцем, — только вот… Ты же умный слишком, чтобы не знать, что я это сделаю. Ещё когда мы ехали в травмпункт, я спросил, за что ты меня так. А ты не ответил. Но к себе прижал. — Я засыпаю, — говорит Дазай, — ты меня не простишь, Чуя? — Никогда, — врет тот: на деле, он давно уже простил. Чуя закрывает глаза. — Я жил как засранец, Дазай, как последняя сволочь, до тебя мне, конечно, далековато, но мы столько людей убивали, столько жизней сломали, столько наркотиков перепробовали. Нам бы скорбеть надо, — он вздыхает, — но знаешь, мне все это нравилось. Осаму действительно проваливается в сон. Не слушает исповедь. Засыпает, чуть ли не лежа на Чуе. Засыпает, но держится за запястье Накахары, большим пальцем выводя на коже какие-то узоры. — Да, — продолжает, — ещё мне нравится, что от тебя остаётся в памяти только хорошее, чистое, как правда, белое, как простыни, как бинты твои, как молоко, как кожа твоя, — и светлое, как та фотография, где ты смеёшься, уткнувшись в мое плечо, — Чуя замирает, вспоминая: смех этот — был смех обреченного, потому что в тот же день произошла одна из самых удачных дазаевских попыток убиться. Она, конечно, была остановлена, но не без помощи Скорой и самого Накахары. Не удачное сравнение. Только вот эти воспоминания Чуя тоже сотрет. Как только выдастся удобная возможность. Слишком уж они темные для созданного в его сознании образа Дазая.