Пожалуйста, не стой так близко

Капли дождя барабанили по крыше. Казалось, ливень шел, почти не прекращаясь, все эти дни, и он думал, что пора бы уже привыкнуть к этому звуку. Но он так и не смог. Даже наоборот, этот звук нервировал его все больше и больше с каждой секундой, тук-тук-тук, от него невыносимо болела голова. Он глубоко вдохнул, невидяще пялясь в исписанный лист бумаги перед ним, и потер переносицу двумя пальцами. Обычно это помогало. Но не сегодня. Он вздохнул, поправил очки и снова взял ручку. На странице было слишком мало красного цвета. Сенат был самой важной часть Римского государства. Он состоял из знати… Где-то на периферии сознания он понимал, что с этой фразой что-то не так, но не мог ухватить, что именно — честно говоря, он уже забыл начало предложения, дочитав его до конца. Он посмотрел на корявую писанину, слыша только треклятый стук дождевых капель и биение собственного сердца в ушах, и приказал себе сосредоточиться. Господи, ты не проверил и половину тестов, Петир, а ведь ты должен был отдать им их еще на прошлой неделе. — Чертовы римляне, — пробормотал он и откинулся в ужасно некомфортном кресле, выронив ручку. Да кому вообще есть дело до Римской республики? Бог свидетель, у него есть проблемы посерьезнее. Его глаза нашли единственный тест, который он действительно прочел сегодня. Чернила складываются в аккуратные небольшие буквы, только одна слегка размазана: ее нежная рука нечаянно задела Н в «Октавиан» и оставила след на белой бумаге… Черт, он слишком долго проработал на этой работе! Только учителя может возбуждать эссе о падении Римской империи! Это было так нелепо, так стыдно, но он все равно как будто видел перед своими глазами, как она сидит, склонившись над листом, ее густые рыжие волосы затеняют одну сторону лица, а прядь с другой стороны заложена за ухо. Она не убирала волосы в прическу в последнее время, чего никогда не делала раньше, и он гадал, могла ли она это делать потому, что ему так нравилось больше всего. Он никогда не рисовал, но сейчас был уверен, что смог бы очень точно изобразить то, как жесткий воротник блузки оттенял ее изящные ключицы, эта картина стояла в его воображении настолько ясно, что не нужно было даже закрывать глаза. Молочный оттенок кожи рядом с накрахмаленным белым льном, ее манера прикусывать губу, задумавшись, мягкая улыбка, означающая пришедшую мысль… Его дыхание участилось даже сейчас, просто при мысли о ней, пусть даже и воображаемой. На занятиях было все еще хуже. Почему-то слова застревали у него в горле каждый раз, когда он ловил на себе взгляд ее льдисто-голубых глаз, невинный и любознательный. Я вижу тебя, Петир Бейлиш, говорили те глаза, Я знаю, чего ты хочешь, и хотя он и делал все, чтобы никто не узнал, кто он и зачем здесь, ей он верил. В последние дни он почти ничего не писал на доске, потому что попросту не мог заставить себя повернуть к ней спиной. Все время на лекции у него было ощущение, что он на прицеле, и если он выпустит его из виду, то умрет мучительной смертью. К тому же, студенты бы увидели, как дрожит мел в его руках. В начале года все не было так плохо. Да, он заметил ее сразу. Ее чистоту, которая так и манила развратить. Ее красоту, потрясающую даже в этой дешевой блузке и плиссированной юбке. Да, его поразило, как сильно она похожа на мать. И да, он думал о ней такое, что точно не должно приходить в голову учителю. Но все шло нормально. Он держал все под контролем. Он вел занятия, говорил о Древней Греции и Древнем Риме, он замечал ее взгляд на себе, ее улыбку, и эти маленькие сувениры грели его душу. И ничего более. Все было в порядке. Вообще, это обычное дело, и он знал об этом — девочки превращались в молодых женщин, и поскольку это была женская гимназия, они могли направить свои зарождающиеся желания только на мужчин-преподавателей. Он был все еще довольно молод, хорош собой и появился здесь недавно. Отличная кандидатура для первой школьной влюбленности. Он никогда не думал, что с этим возникнут проблемы — если честно, сама идея ему нравилась, но он не мог и мысли допустить, чтобы это имело продолжение. Он был не из тех идиотов, которые с головой уходили в такие романы, стоившие им карьеры и влекущие за собой вполне осязаемые проблемы с законом — и все это ради милого личика. Петир Бейлиш никогда не встречал более хитрого человека, чем он сам. Он привык быть самым умным в комнате, тем, кто владеет ситуацией. Но действия братьев Гракхов стоили сенату большей части его власти… Черт, да, сейчас стоило признать, что контроль над ситуацией он потерял. Каким-то образом он сам стал фигурой на шахматной доске, которой управлял раньше, а девчонка играла им. В классе знали. Он же не глухой, хоть и проводил половину времени, разглядывая Сансу, а другую половину тратя на (безуспешное) игнорирование ее. Он слышал сплетни. Любимая ученица — так говорили пару раз. Замечали, что все, что она делает, заслуживает похвалу? Замечали, что он даже не слушает никого другого? Видели, как оценку получила она, хотя я сказала то же самое минуту назад? Видели, как он пялится на нее? Друзья Сансы были хуже всех — Дени и Маргери — они замечали всё. Они ревновали и к ее оценкам и к тому вниманию, которое она получала от него. На прошлой неделе они довели ее до слез. Он не знал точно, что они ей наговорили, но был уверен, что это касалось его и было чем-то мерзким, раз заставило ее плакать. В тот день он игнорировал их, чтобы не сорваться, случись ему заговорить с ними. Девчонки могут быть теми еще сучками… Но и это были не все его проблемы. Как-то получилось так, что об этом узнали в учительской. Пицель выступал с бесконечной речью о том, как «мы уверены в том, что это все досужие сплетни, Петир, но мы не можем не обращать на них внимания. Детки очень уязвимы в этом возрасте, и никто из нас не должен допустить, чтобы они думали, что мы к ним относимся как-то иначе, чем к ученикам». Черт возьми, разве она выглядит как ребенок? — хотел он заорать в ответ, но умудрился промолчать, взирая на старого учителя биологии, у которого лучшие оценки получали те девочки, чье декольте было самым заманчивым. Ланнистер просто ухмыльнулся и предупредил: «Не сделай то, о чем мы все пожалеем. Ты понятия не имеешь, какая это бумажная канитель» Варис, румяный ублюдок, нацепил свою всезнающую улыбочку и осмелился намекнуть ему: «Не путай эту невинную девочку с ее матерью, друг мой.» Еще никогда Петиру так не хотелось врезать своему коллеге. Еще был звонок от одной из родителей, и Петир отвечал только «я знаю» и «я понимаю», и «это должно быть недоразумение, мадам», повторяя в своей голове как мантру ты, черт возьми, не сделал ничего плохого, ты просто смотрел на нее, это не преступление, ты ставил ей только те оценки, которых она заслуживала, ты не сделал ничего плохого, это не преступление, это не преступление, у них на тебя ничего нет, это не преступление, не преступление, не преступление… Это не помогло. Он чувствовал себя замаранным, загнанным в угол и абсолютно разбитым. Она сводила его с ума, вот и всё. Он даже не мог больше нормально работать. Он выпрямился и со стуком поставил руки на стол. Резкая боль пронзила запястья, но оно того стоило — наконец-то хоть какой-то звук кроме этого проклятого дождя. Механически он собрал тесты и заснул в портфель, поднялся на ноги и широкими уверенными шагами вышел из комнаты. Он что-нибудь придумает. Он просто должен что-нибудь придумать, иначе это его уничтожит. Он попросит директора поменять расписание и передать класс другому учителю истории. Пусть этот голубой мудак Варис разбирается с ней, так будет проще для всех нас. Петир будет спасать собственную шкуру, потому что это у него всегда получается лучше всего. Девчонка сведет его в могилу, это ясно как день — он слишком хорошо помнил, что с ним сделала Кейтлин, а Санса была красивее и умнее нее, и в ней было столько же чертовщины. Полный мрачной решимости он поспешил к своей машине в мокрую ночь. По радио играла смутно знакомая песня, четкий ритм впивался в мозг, странная мелодия, повторяющийся припев. От текста шли мурашки по коже, и он выключил звук. Из кондиционера потянуло теплым воздухом, и Петир ощутил, как напряжение, сковывающее его тело, немного ослабло. Господи, он был выжат как лимон, видимости никакой с этим чертовым дождем, он точно угодит в аварию. Разве долбанные фонари не должны работать по ночам? Свернув за угол, он заметил одинокую фигуру на остановке перед супермаркетом. Дождь потоками заливал пластиковую крышу, часть воды лилась внутрь, и под ней остановка была такой же мокрой, как и улица вокруг. Должно быть там жутко холодно. Огни его машины высветили девушку на остановке, и он увидел, как ее мокрые волосы упали на лицо потемневшими прядями. Ее плащ вымок насквозь. Он подумал о том, сколько времени она тут простояла. Ярко-голубые глаза встретились с его взглядом через стекло, и он непроизвольно нажал на тормоз. Черная машина остановилась перед остановкой. Девушка, обняв себя за плечи, подошла к ней поближе. Стекло опустилось. — Ты в порядке, Санса? Она слабо улыбнулась, но было что-то не столь простое в ее скромной улыбке. — Мой автобус опаздывает, — мягко ответила она. На несколько долгих мгновений было слышно только барабанивший дождь. — Залезай, я отвезу тебя домой.