Приобщение Дани к искусству

Женщина с очень хитрым взглядом, которая смотрела на Даню, куда бы он ни отошёл, так, словно знала, что у него на левом носке дырка, возникла на его пути первой. Дане стало стыдно за моветон в одежде. Он решил проверить, реально она знает про его косяки или всегда осуждающе смотрит, по умолчанию. Он зашёл в ванную, скинул носки в корзину для белья, потом, подумав, дырявый перенёс в мусорный бачок, и босиком предстал перед проницательной шатенкой. Но, к его величайшему удивлению, взгляд дамы не изменился. Она следила за ним, по-прежнему сузив глаза. — Ладно, ладно, в другой раз в целых носках приду! — в сердцах ответил Даня, — Я же не знал, что здесь полиция моды. Он шагнул левее. Тут была женщина со спиногрызом в руках. Ещё два личинуса постарше сидели впереди с очень задумчивым таблом, видно, замышляли новую пакость. Ага, значит, многодетная мамка. Дедок в накидке показывал ей на старших спиногрызов. Они точно что-то натворили. С другой стороны стояла нянечка на коленях, опустив голову. Даня понял: она не уследила за мелкими, они разбили мамкину любимую вазу, и теперь няня испытывает чувство вины за посуду. Ух ты! Даня замер перед новой девушкой. Она была рыжей и голой. Стояла в ракушке. Даня внимательно рассмотрел её ноги и сиську. Ноги красивые, сиська тоже. А вот шея странная, набекрень. И в целом упитанная такая девушка. Дане больше нравились худые модели типа Наташки с его курса. И Кристина, кстати, ничего, да и Катя… А к этой рыжей бежала вторая с покрывалом. Значит, у них тоже нельзя голыми ходить. Слева от рыжей творилось, вообще, непонятно что. Сколько Даня ни глазел, не мог разобрать анатомию этого четырёхногого существа. Он примерял мысленно ноги и так, и этак, но отошёл раздосадованным. Даня засомневался, что его любимый профессор любит Даню и мужчин в целом, больно много женских портретов висело на стене. Женщины, женщины, женщины. То голые, то кудрявые, то толстенькие, то слишком белые, как тесто. А иные так замотаны в простыни, только нос видать. Одни лежали с умирающими в экстазе лицами на пышных постелях, развесив сиськи, Даня понял, они объелись тортами, другие неловко сидели на краешках скамеек или перил, словно им не разрешают сесть полной попой. Даня решил при случае поинтересоваться у своего личного знатока искусства, а что, мужиков-то художники не рисовали никогда? Ну понятно, у мужиков-то таких сисек нету, ноги тоже некрасивые, кривые и волосатые. Даня взглянул на свои ноги. Да уж, его конечности ни один уважающий себя художник не захочет запечатлеть на своей картине даже за деньги. Он проголодался и вспомнил Лёху. Лёха — это его холодильник. Он настоящий мужик. А настоящий мужик должен быть вонюч и волосат. Лёха такой. Вонючий, а волосы обеспечивает плесень, растёт зараза, как у себя дома. Впрочем, Данин холодильник и есть её дом. Даня прошёл в профессорскую кухню. Здесь стояла Оксана. Белая, чистая и высокая. Что снаружи, что внутри. Пока он, открыв её, размышлял, чего бы такого поесть, заскрежетал ключ в замке. Его любимый «искусствовед-культуролог» вернулся домой. Да не с пустыми руками, а с пакетами продуктов. — Долго ждал? — поинтересовался он, глядя на Даню, как на диковинную зверюшку, — Устал? Голоден? — Да как сказать, — Даня почесал тыковку, — пялился на твоих девчонок. — А, это хорошее дело. И что же, какие выводы последуют? И тут Даню прорвало. Пока профессор разувался, переодевался, мыл руки в ванной, раскладывал продукты, он, не закрывая рта, вещал о своём мнении по поводу искусства в целом и «девчонок» в частности. Профессор хохотал так, что сел на диван, схватившись за бочок. — Ой, ой, Даня! Ты уморишь меня! Ты уникум, Даня! Прекрасный эталонный экземпляр! Твое безыскусное, не замутнённое лишними знаниями, чистое восприятие мира приводит меня в неподдельный восторг! Никогда доселе не встречал такого! Но боюсь, будущая жизнь со мной извратит эту чистоту мыслей, глядишь, и переведёшься к нам в вуз, а впоследствии станешь искусствоведом или координатором выставки. Но ты сам подписался на это, как вы выражаетесь, верно? Даня моргнул глазками в знак согласия и не стал перебивать. Его личный специалист по художествам между делом, пока готовил на обед утку, объяснял ему, что подобная «экспозиция» в коридоре из репродукций и копий шедевров — жлобство, пример дурного вкуса и пошлость. Но ему, преподающему мировую художественную культуру, это простительно, так как все экспонаты он использует в качестве наглядных пособий для занятий со студентами. — Кроме того, здесь у меня все качественные копии, выполненные талантливыми художниками. Видишь, масло и холст? Ведь одно дело взглянуть на шедевр на фотографии, пусть даже с высоким разрешением, а совсем другое лицезреть его воочию. Но я не могу мгновенно переместиться с группой в Лувр, допустим, потому демонстрирую то, что имею в наличии. На кафедре у нас ещё есть хорошие репродукции, выполненные методом печати на холсте. Да, снобы станут кривить губы, но что делать, используем все современные возможности. Даня слушал, потом они сели обедать, и он опять слушал. И внезапно понял, что страстно хочет сидеть на парах перед своим профессором, внимать ему вечно, вникать в это сложное искусство высокого искусства, дико мечтает глазеть на всякие картины, что зовутся загадочно фламандцами и голландцами, до ужаса жаждет понимать, что там нарисовал художник, что он имел в виду, какие знаки зашифровал в своей картине, и почему то, что Дане кажется смешным, на самом деле совсем не смешно. И ещё столько всего надо узнать. — Ты же научишь меня? — спросил он, — Я, может, тоже хочу, ну не сейчас, а в старости, лет в сорок, также обвешаться всякими монолизами и по-умному болтать об них. — Даня, обещаю тебе, — шутливо-торжественно произнёс профессор, — что передам все свои знания, чтобы ты мог в глубокой старости, лет в сорок пять, развешать в коридоре своего дома несколько десятков репродукций и читать о них лекции. — Замётано, — Даня улыбнулся и отдал должное утке.