Из темноты

Он убил мою семью. Я знаю. Точно знаю. Я видел. Ни одна звезда не зажглась на небе той беспричинно тёмной ночью. Сперва я не обратил на это внимания. Теперь понял, каким глупым был несколько месяцев назад. Стоял август. Душный, жаркий. Месяц, подёрнутый золотистой дымкой первой желтизны, уже начавшей разъедать края пыльных тёмных листьев. Плотный пряный воздух мёдом стекал по глотке и надолго оставлял в носу приторный привкус сладости, будто от только что разгрызенного барбарисового леденца; и рубиновые крошки, казалось, ещё хрустели на зубах, а тёплая влажность во рту впитывала их химический острый запах. Август. Время багровых капель заката на горизонте и ослепительно звёздных ночей. Когда темнеет в конце лета, небо расцвечивают бесчисленные россыпи сверкающих алмазов, и их холодные лучи, едва касаясь земли, покрывают её переливами перламутрового тумана. В предрассветной мутной дымке, точно прожектора, вспыхивают лампы зарниц. Куда ни глянешь — везде свет. Когда ни высунешься в окно — зажмуришься от блеска. Мерцание, повсюду мерцание. Блики на окнах, блики на лужах. Лунные мосты, перекинутые в темноте через узкие речушки и бескрайние океаны, тихо вторят лепету воды. Водопады из звёзд и метеоров, расшивая небо сотнями неумелых стежков, сгорают в колышущемся пламени крон далёких деревьев. А в тот день даже вечера не было. Тьма за несколько минут потушила едва тлевший уголёк солнца — и наступила ночь. Чёрная. Без звёзд. Без луны. Не было ничего, кроме неровного свечения тусклых фонарей, вокруг которых сбились в гудящие кучки мотыльки и бледные бабочки с полупрозрачными крыльями. Ни облаков. Ни дыма. Только пустота, только тишина, гвоздями вбитая в сознание. И он. Он убил мою семью. Я вернулся домой позже обычного. Не был занят, просто не хотел уходить. Мы пили. Я помню, много пили. Виски, кола, виски, кола… Шипящие фонтаны чёрного сахара вливались в стаканы, один за другим, и насыщенная ароматная горечь алкоголя чуть приглушалась пьянящей ароматизированной сладостью. Мы смеялись. Я не смеялся сначала. Потом присоединился. Говорили о чём-то далёком, неважном, мерзком. В бокалах лопались пузырьки, и жидкость задорно шипела, разбиваясь о прозрачные стенки, выплёскиваясь на чистый пол. Вокруг стояли бутылки: горы стекла либо насыщенного, глубокого зелёного цвета, либо совсем сквозистого, наивно просвечивающего мебель и сочленения кафельных плиток. Иногда я по ошибке спрашивал что-то у ближайших стеклянных нагромождений, и все смеялись. Глухо, раскатисто. А порой вдруг взвизгивали, и тонкие дребезжащие голоски жгучими молниями вспарывали марево всеобщего веселья — тогда на кожу, как по команде, стягивались армии мурашек, и щёки брусничного цвета краснели ещё сильнее. У некоторых, смеявшихся с похрюкиванием, краска перекидывалась на раздутые носы, расчерчивая трясущиеся лица маслянистыми пунцовыми лентами. Я смеялся со всеми. Мне было хорошо. Язык заплетался. В голове, там, где должны были находиться мысли, что-то невнятно булькало, грохотало, падало, разбивалось, ломалось. А я всё смеялся. Я так не хотел уходить. А он убил мою семью. Вялый летний ветерок сгустил сознание и остудил голову. Я шёл домой не торопясь. Как будто знал — стоит ускорить шаг, и пути отступления будут отрезаны. А тьма, она ведь быстрее. Она ведь догонит. Впитает в себя. Разорвёт на части. Растворит. И ничего, ничего не останется; только до дрожи тихая ночь с редкими порывами воздуха, что мягкими тёплыми руками, влажными от пота, ерошит волосы и путает ресницы. Тогда я об этом не думал. Теперь думаю часто. Когда щёлкаю выключателем, убивая свет в квартире. Под веками тут же просыпается тарахтящий прожектор: и показывает мне парк, растаявший в жаркой духоте, точно сливочное масло на сковородке. Не центральный — так, старенькую выцветшую аллейку с двумя рядами хлипких тополей, бессмысленно тянущихся кривыми ветвями к горящему нимбу солнца либо покорно-равнодушно глядящему на землю диску луны. Их лоскутные кроны безвозвратно лысеют каждую осень, всё сильнее оголяя узловатые переплетения сучьев. Эти больные узоры никто не пытался назвать «красивыми», «загадочными» или даже «замысловатыми». Тополя всегда были просто «уродливыми». Неважно, сколько жизненных соков проталкивали сосуды по их измождённым телам, сколько метров земли проглатывали корни, вгрызаясь в грязную влагу, пропитанную солью — неважно. Молодые побеги всё равно ужасно напоминали сухие пальцы, скрюченные в предсмертной агонии. Но тогда… Я помню парк так ясно, будто всё произошло вчера. Час назад. Только что. Тогда тополя действительно казались «красивыми». «Загадочно красивыми». Промозглая темень приглушила и без того неяркие всполохи уличных фонарей и ласково, словно мать, обняла чёрными крыльями искорёженные стволы деревьев, ограждая их от презрительных взглядов посторонних, несведущих людей. Шелковистые вороные перья легли на вспученные верхушки тополей — и вот не в меру разбухшие почки, всё не решавшиеся раскрыть свои шоколадные лепестки, выросли в угольно-чёрные соцветия лотоса, наполнившие прелый воздух едва уловимым ароматом женских духов. Я видел, как благодарные ветви прильнули к внимательной тьме, как та нежно провела незримыми пальцами по трепетавшим от радости жилистым листьям и запела безмолвную колыбельную. Я видел. Я знаю, что видел. Я тоже пел. Сам не осознавал, что пел, но звуки незнакомой мелодии вырывались из горла один за другим, заглушая гомон улицы. Заглушая перешёптывания прохожих и гудение припозднившихся насекомых. Заглушая шаги. Ветер. Шелест. Я не знал, но эта песня разрывала мир на части. Погружала его в тишину. И в этой тишине он убил мою семью. Тягучий скрип ключа, когда я поворачивал его в замочной скважине, медным блеском осел в памяти. И до сих пор не рассосался. Я помню, как привычным, почти машинальным движением нажал на ручку. Толкнул дверь. Переступил порог. Глянцевые каблуки ботинок мерно простучали по полу прихожей. Я снял обувь. Куртку. Стянул с шеи разноцветный платок. Я вернулся домой позже обычного, но в это время раньше никто не спал. В гостиной раньше нудел телевизор. Молочно-белая рябь его экрана раньше была видна из коридора. Из кухни раньше яркими воздушными змеями вылетали запахи тёплого ужина и домашнего уюта. Из комнат раньше медовым огнём сочился свет из люстр, торшеров, ночников. Но никогда раньше в квартире не было так темно и тихо. Так пусто. Я помню, как прошёл по коридору. Куда — не помню. Больше ничего не помню. Помню только вонь. Запах железа, помоев и горелой одежды. Помню крики, чьи-то слёзы. Не помню, чьи. Помню свет фонаря за окном — лампа в нём то загоралась, дребезжа, мелькая однотонным грязно-жёлтым, как кадры на фотоплёнке, то вновь гасла. Когда она умирала, не было видно совсем ничего. Помню, наступил во что-то. Кто-то, кажется, сломал стул: он с яростным хрустом лишился двух с половиной ножек, впечатавшись в стену. А потом… Кровь. Насыщенно-бордовая, густая, тёмная, быстро расползавшаяся по такому же тёмному линолеуму. Я поскользнулся. Крики затихли. Затихли совсем, и не было слышно больше ничего. В моём доме осталась только тишина. Чёрная. Холодная. Она пришла с улицы, из разбитого окна. Поцарапалась о торчащие зубья осколков. От неё воняло металлом и мочевиной. От неё за километр несло смертью. Тогда я увидел его. Это произошло случайно. Я стоял в проходе, а он — в комнате, напротив окна. И когда замерцал помехами фонарь за дорогой, он вдруг повернулся ко мне лицом. Это высокий человек, худощавый, с длинными сухими скрюченными пальцами; это тополь из проглоченного мглой парка, которому ночь выдала человеческое обличье. Мрак подарил ему ноги, создал его разум. И в завершение вручил широкий нож, вспыхивающий искрами в нервном свете мигающей лампы. Тополь цеплялся за измазанное алыми штрихами лезвие, игнорируя лоснящуюся жирным блеском рукоятку. Тополь согнулся совсем по-деревянному: его руки и ноги застыли в неестественно изломанном положении, будто их вырвали с законных мест, раскромсали на доски и вновь наскоро скрепили побуревшими от времени гвоздями. Тополь смотрел прямо на меня. Я помню… У него были светлые глаза. Льдистые. Зимние. Две снежинки, застрявшие между сухими листьями, которые, притворившись воробьями, остались зимовать на родном дереве, не желая сдаваться на милость метелей и вьюг. Но в первую секунду я увидел их чёрными. Совсем чёрными. Будто внутри — там, где у нормального человека должно быть сердце, у тополя поселилась окрылённая мгла беспросветной ночи, властвовавшей на улице, бесчинствовавшей у меня в квартире. Темнота вырывалась из его уродливой, нечеловеческой души сквозь расширенные пропасти зрачков, насквозь пропитавшихся зловонной грязью… Он убил мою семью. Я вижу, Вы не верите. Но это правда. Я клянусь. Я помню его, помню в мельчайших подробностях! Я могу помочь его найти! Потому что каждый раз, когда я смотрю в зеркало, . . . . . . . я вижу его снова.