Песни о смерти короля

Я поступила правильно. Так, как нужно было поступить. Все иные мысли я гнала от себя прочь. Любовалась счастливыми лицами окружающих, празднующих окончание войны. И праздновала вместе с ними. Пила вино за победу и горячо обнимала друзей, что были спасены от неминуемой гибели. Смеялась и плакала от радости. Рвала душистые цветы и засыпала в высокой траве. Могла себе позволить быть счастливой, ведь я поступила правильно. Ведь я.... Черт возьми. Разве когда поступаешь правильно, всегда чувствуешь себя так мерзко? Будто кто-то расковырял незаживающую гноящуюся рану там, где у нормального человека находится сердце. И слёзы, что казались слезами счастья, оказались горькими. И сорванные цветы пахли не так приятно, как хотелось бы. И объятия друзей совсем не грели. И сладость победы казалась приторной, до тошноты, а вино оставляло лишь привкус пепла на губах. Но почему же? Я ведь поступила правильно... Или нет? Неправильно, потому что скрип ступеней эшафота отдавался острой болью мне в виски. И я, стоя в шумной, ликующей толпе, не могла разделить и толики ее воодушевления. «Сегодня казнят чудовище» - гулом разносилось по площади, а я лишь смотрела, как туго, до крови, у шагающего к месту своей гибели «чудовища» стянуты стальными кандалами заметно исхудавшие руки. «Падай со мной...» - металлическим скрежетом прозвучал в голове голос, подняв с самой глубины погребённые в глухом свинцовом саркофаге болезненные воспоминания. - Падай со мной... - произнесли строгие сухие губы, растянувшись в загадочной улыбке, а сильные пальцы, крепко схватив за запястье, потянули вниз. Вниз в свободное падение. Мальбонте, расслабив потрясающие своим размахом крылья, летел со мной с беспрецедентной высоты сквозь больно хлещущий на скорости ветер, теряя от бешеного сопротивления воздуха пушистые багряные перья. Мельчайшие капли воды и кристаллы льда кололи кожу и глаза, но мы продолжали стремительно преодолевать отделяющее нас от земли расстояние. - Ты не должна бояться падения. Иногда лучше упасть и разбиться вдребезги, чем никогда не почувствовать радость настоящего полёта. - кричал он мне, безумно смеясь, а я, стараясь отвлечься от режущей глаза влаги, не отрываясь смотрела на пугающе красивое лицо, что выражало абсолютно противоречивую смесь состояний здравомыслия и сумасшествия. Четким росчерком по молочной коже контрастировали брови, острые углы челюсти опасно грозили порезать пальцы при прикосновении, космически чёрные глаза гипнотизировали и манили в неизвестность. Все это завораживало меня куда больше, чем приближающиеся скалы, о которые мы оба так стремились разбиться. - Запомни, лучше вспыхнуть и потухнуть, чем совсем никогда не гореть. Он распахнул крылья в паре метров от нашей неминуемой гибели, прижав меня дрожащую от страха к груди и по-родительски погладив по волосам. А я, совсем утонув в трудноидентифицируемых эмоциях, ревела и кричала. Уткнувшись лицом ему в шею, цеплялась руками за его промокшую одежду и обледеневшие перья. Меня бешено колотило от впрыснутого в кровь адреналина, и я была абсолютно... счастлива? Рядом с отвратительным монстром. Рядом с хладнокровным убийцей. Рядом со мстительным безумцем. Рядом с тем, кого так ненавидели, поносили, порицали, проклинали. Рядом с ним я впервые за все своё существование чувствовала себя совершенно счастливой. Только с ним я была самой собой. Лучше бы мы разбились о скалы в тот злополучный день. Тогда сейчас мне не пришлось бы с такой беспросветной тоской наблюдать, как вместо самых красивых на свете крыльев из спины Мальбонте теперь уродливо торчали варварски обломанные осколки костей. Кстати, эти самые крылья, что вызывали чёрную зависть у доброй половины бессмертных, ему отрезали с особым шиком, показательно, на публике. Устроили настоящее шоу, отпиливая их нарочито медленно зазубренным клинком, а он лишь молчал. Не издавал ни звука. Смотрел в одну точку, не моргая. И лишь едва подрагивающие губы красочно демонстрировали то, что он на самом деле чувствовал, когда ангелы дробили и выламывали крепкие кости. Заключённый Мальбонте был обсуждаемой личностью. Его снова держали в башне, правда лишив тех привилегий, что были доступны в своё время Бонту. Из комнаты убрали все, даже кровать, оставив в его распоряжении только голый каменный пол. Окно, как хотели изначально, замуровывать не стали, лишь поставили решётку. Даже малознакомые встречные много рассказывали мне о знаменитом узнике. Например о том, что он всегда тих. Никогда не кричит, когда его жестоко пытают, и мало говорит. Но спеси ещё не лишился и, будучи закованным в кандалы, до сих пор ходит с гордо вздёрнутым подбородком, доводя до исступления насмешливым взглядом своих палачей. - Я не жалею о том, что сделала. - мой голос эхом прошёлся по каменным стенам башни, заставив безразлично смотрящего в окно мужчину обернуться ко мне. - Это хорошо, что не жалеешь. Жить, сожалея о чем-то, невыносимо. - Мальбонте поднялся с колен на плохо слушающиеся ноги и медленно приблизился ко мне. Он был болезненно истощён, вены почернели от постоянных пыток, а раны сочились, не заживая и пачкая кровью надетые на него серые мешковатые обноски. - Я тоже ни о чем не жалею. После этих слов мне нужно было развернуться и бежать из его темницы так далеко, как это только возможно. Все. Разговор окончен. Никто ни о чем не жалеет, и все получили по заслугам. Точка. Преступник в тюрьме, а я наслаждаюсь своим существованием и дальше, радуясь каждому новому дню. Добро победило зло. Справедливость восторжествовала. Чего ещё можно желать? - Если пришла посмеяться с меня, обессиленного и бескрылого, то можешь начинать. Я не обижусь. Сюда часто захаживают поглазеть, как в зоопарк. - ядовитая ухмылка искривила его рот, а я с горечью подумала о том, каково столь гордому существу, как Мальбонте, стоять передо мной в таком виде. Но стоило лишь взглянуть ему в лицо, как все встало на свои места - он действительно ни о чем не жалел. Смотрел всё также величественно как король, дышал размеренно и глубоко. И никакие синяки и ссадины не могли испортить аристократической белизны его кожи. Никакие истязания не могли сломить его, растоптать достоинство, которое сквозило в каждом усталом движении. - Тебе не хватило совсем немного, чтобы убить Шепфа. Если бы я не помешала тебе, а наоборот помогла, то мы бы вошли в новую эру с легендарным правителем Маль-бон-тееее... - совсем без издевки по слогам протянула я, продолжая стоять пред ним, словно нагая: настолько неуютно я себя ощущала. - Небеса до сих пор в ужасе. Ты был так близок... - Да. Ты отвлекла меня на долю секунды. Этого хватило Шепфа, чтобы полностью лишить меня сил. Если бы не ты...- обескровленные пальцы грубовато коснулись моего подбородка, приподняв, позволив нам установить зрительный контакт. - Ты сделала свой выбор и победила. Но почему же я не чувствую радости и ликования по этому поводу? - Я поступила правильно. - Возможно. Если действительно веришь в свои слова всем сердцем, то я рад за тебя. Мальбонте понимал, что время нашей встречи ограничено, поэтому медлить и распыляться на ненужные разговоры больше не стал. Притянув меня ближе, сухими губами он прижался к моему лбу, да так запредельно ласково, что я не смогла сдержать предательски потекших в три ручья слез. Его некогда горячие, а теперь совершенно ледяные руки невесомо прошлись по обнаженным плечам, огладив аккуратно, словно я из хрусталя. Ткнувшись носом мне в щеку, как слепой котёнок, он, забавно поморщившись, собрал поцелуями солёные капли с кожи, лизнул пропитанные солью губы. Я полностью растворилась в этой пронзительно нежной ласке, будто в чем-то сакральном, абсолютно божественном. Он знал, прекрасно знал, что прикасается ко мне в последний раз, поэтому каждое движение, поглаживание, жест и вздох были его отчаянным прощанием. Каждый отпечаток губ на моей коже был его эпитафией самому себе. Мальбонте пытался выразить свои чувства так, как умел. На словах - не мог. Просто не знал как. А вот касания у него всегда были честные и говорили за себя красноречивее любых стихов и сонетов. Он подарил мне поцелуй тяжелый, туманящий разум, заставляющий забыться и полностью наплевать на то, что необходимо хоть изредка дышать. И к черту это. Я б лучше погибла от нехватки кислорода сейчас, чем продолжила дальше жить с невыносимым гнетом ошибок прошлого, разъедающих меня изнутри словно ржавчина. - Тебя казнят завтра... - мой голос превратился в жалобный скулёж, а Мальбонте вновь, успокаивая, принялся выцеловывать мои щеки, нос и заплаканные веки. - Знаю. Уже известно, как это будет? Обещали, что ко мне отнесутся с особым трепетом. Простым отсечением головы не отделаюсь. - Расстрел. - я сама не верила, что произношу вслух это чудовищное слово, от которого кожу болезненно свёл колючий озноб. Но Мальбонте никак не отреагировал на сказанное, лишь только прижался лбом к моему лбу и улыбнулся. - Расстрел не ужасная казнь, но долгая. Не приходи смотреть. Не самое приятное зрелище, когда мёртвого льва ослы пинают. - Ты говорил, что лучше упасть и разбиться вдребезги, чем никогда не почувствовать радость настоящего полёта. Скажи, ты почувствовал эту самую радость перед падением? Такой будет твой конец? - Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Аккуратно притянув к себе, он вновь поцеловал меня. Глубоко и вдумчиво, пытаясь запомнить вкус, ощущения, тепло. Он целовал с закрытыми глазами, как простой смертный. Совсем не так, как тогда, в его покоях, когда он жёг своим огнём и силой. Когда моя одежда трещала по швам и рвалась на куски под его ладонями, а я кричала так пронзительно громко, ощущая его внутри, сжимая коленями талию, сгорая дотла в неукротимом, яростном пламени. Когда вероломная близость вела нас к безумию, толкая куда-то за грань. В его постели и вопиющая пошлость казалась актом близким к святости, а мои стоны превращались в самую искреннюю исповедь. «Ещё. Ещё. Ещё. Ещё.» - мне до слез хотелось ещё. Ещё глубже, ещё резче, ещё жёстче, ещё горячее. «Падай со мной...» - в голове скрежетал голос, металлической крошкой повреждая мозг. И я готова была падать так низко, как только возможно. Даже сейчас. Готова также низко. - Мне пора идти... - не было в мире ничего более жалкого, чем мой шёпот, что я выдохнула ему в губы, глядя во всепоглощающую черноту глаз. - Ты же поступила правильно, девочка. Не нужно теперь плакать. И я больше не плакала. Только отмечала про себя, как же все-таки циклично время. Все повторяется вновь и вновь. И если будучи ребёнком Мальбонте стоял один против всего мира, затравленный как зверь, на краю обрыва, то сейчас глобально ничего не изменилось. Он также был совсем один против гигантской, готовой растерзать его на кусочки толпы, прикованный к столбу, опороченный и порицаемый, ожидающий своей казни. Кажется, он тоже чувствовал эту самую цикличность, потому что в обычно остром подобно лезвию взгляде читалась та же растерянность и обреченность, что и в детстве. Он смотрел расфокусированно на лица окружающих, ломано сдвинув на переносице графичные брови. За ночь, что мы не виделись, на его теле заметно поприбавилось ран, кровоподтеков и даже ожогов. Белоснежная роба, в которую его торжественно нарядили для сегодняшнего мероприятия, успела пропитаться кровью ещё до того, как он ступил на помост. Было видно, что пытали его от души и с явным удовольствием. С таким же удовольствием зачитывали и приговор. Эрагон смаковал каждое слово в обвинении, даже не пытаясь скрыть самодовольной улыбки. С удовольствием демонстрировали публике роскошный, инкрустированный драгоценными камнями лук и тонкие стрелы с алмазными наконечниками. А Мальбонте, кажется, и не обращал внимание на происходящее. Он лишь плотно прижимался лопатками к столбу, к которому был прикован, и тревожно пытался что-то рассмотреть в беснующейся толпе, плотно окружившей эшафот. И лишь отыскав в ней меня, успокоился. Уцепился взглядом, как за соломинку. Не молил меня о пощаде и прощении, не раскаивался и не оправдывался, лишь безмолвно искал утешения: как тогда в детстве у обрыва, когда я коснулась и прогнала его страх. Из всех живых существ во вселенной я была единственной, в чьих глазах он мог найти поддержку, а не порицание. - Последнее слово! - эхом разнеслось по площади, а я сжалась от осознания неизбежности происходящего, словно от удара плетью. Приговорённый молчал, но молчал так нарочито надменно, что это можно было принять за личное оскорбление. Воцарилась гробовая тишина, а Мальбонте лишь удовлетворенно ухмыльнулся тому, что даже лишённый сил, связанный как ведьма на сожжение, он продолжал вселять праведный ужас в сознание окружающих. Даже ослабленный и обездвиженный он будто бы представлял угрозу для них. - Я ни о чем не жалею. Едва он произнёс это, как первая стрела пригвоздила его плечо. Вошла глубоко, пронзила насквозь. А следом и вторая, и третья. Стреляли так, чтоб он не погиб раньше времени. Четвёртая, пятая. В плечи и руки, в ноги, а затем уже и в живот. Шестая, седьмая... А он не кричал. Совсем. Лишь чёрные глаза, направленные на меня, с каждым выстрелом все сильнее мутнели от боли. А когда стрела пробила легкое, изо рта и носа тонкими струйками потекла кровь. Я молилась, чтоб он умер скорее, но мои молитвы услышаны не были. Оказалось, что подобная казнь бессмертного может длиться часами, да что уж часами - днями, потому что пущенные стрелы со временем доставали из тела и затем снова пускали в жертву. И так могло повторяться столько раз, сколько палачу было угодно. Ведь он решает какую стрелу пустить с намерением убить, а какую просто для удовольствия. В Мальбонте абсолютно все стрелы были пущены для удовольствия. Ангелы и демоны ликовали, глядя в какой агонии приговорённый хватает губами воздух, пытаясь сделать вдох, но всякий раз вместо этого закашливаясь кровью. Всем нравилось, когда из его тела вырывали стрелы практически с мясом, а затем снова пускали их же в него. - И поделом тебе, монстр! - скандировала толпа, а я, теряясь в какофонии звуков, выла не своим голосом словно зверь, попавший в капкан, пыталась протиснуться ближе к эшафоту, тянула руки куда-то вверх. У самого деревянного помоста меня перехватили крепкие ладони, отрезвляюще сжали подбородок и несколько раз ударили по щекам, пытаясь привести в сознание. - Люцифер... - Тебе не место так близко. - он прижал мою спину к своей груди и постарался закрыть глаза рукой, но я все равно продолжала смотреть сквозь его неплотно сомкнутые пальцы. А Мальбонте продолжал смотреть на меня. Уже угасая, в предсмертном бреду, кажется, совсем потеряв связь с реальностью, но он смотрел только на меня одну... Последняя стрела вошла аккуратно между рёбер, пригвоздив бездыханное тело, словно бабочку игла. Но я этого уже не увидела: меня без сознания унесли в школу ещё до того, как толпа начала расходиться, удовлетворенно аплодируя представленному зрелищу. Мне рассказывали, что его изуродованное тело ещё долго не убирали с эшафота в назидание остальным, словно памятник, настоятельно напоминающий о том, что грозит каждому за отступничество. Не убирали до тех пор, пока на запах его крови, что наркотическим маревом разнесся далеко за пределы площади, не слетелись отовсюду все возможные чудовища и лесные твари, диковинные птицы и зверьё. Они отчаянно оплакивали его, протяжно выли и пели песни такие грустные, что, только услышав их, можно было сойти с ума от тоски и боли. Это были песни о смерти их короля. Потом Мальбонте все же отвязали и унесли, но, как и всех казненных преступников, словно мусор, сбросили в овраг. Я на все эти рассказы отвечала лишь: «И поделом этому монстру. Главное, что закончилась война.» И снова я праздновала победу. Обнимала друзей, которых так любила. Целовала мягкие губы Люцифера, щекотно касаясь кончиками пальцев узоров татуировок на поджаром теле. Пила вино и рвала душистые цветы. Смеялась и плакала от радости. Засыпала на крыше под звездным небом и купалась в холодных водах священной реки. Старалась изо всех сил быть счастливой. Но однажды шла у высокого обрыва, а в голове мучительно знакомо заскрежетало до боли родное: «Падай со мной» И вот я уже на самом краю. Там, где не видно дна и чернота бездны пленяет также, как пленяли его глаза. Один шаг в неизвестность. И я уже не уверена, захочу ли я при падении вообще раскрыть свои крылья. - Лучше ведь ужасный конец, чем ужас без конца*, не так ли? * Фердинанд фон Шилль цитата