Тёпло исцеляющее

У Сони щёки тёплые, и Эля с Катей к её лицу тянутся, губами его касаются ледяными. Осеннее болото стылое и грязное, мутное, будто донышко старой бутылки. А над ним – тишина мёртвая, особая, даже лягушек не слышно. В такие дни Катя говорит много и по пустякам – рвано и булькающе. Эля преимущественно молчит, она слова складывать разучилась бесконечность назад. Иногда к ним приходит Соня, ещё более бледная и болезненная, чем была при жизни. – Макс окончательно сошёл с ума, даже меня не узнаёт, Денис в лес как две недели назад ушёл, в этот раз обещал, что навсегда, – шепчет она и прячет красноватый нос в воротник куртки. Катя всхлипывает. Эле всё равно. Зачем плакать? В болоте и без этого слишком сыро. Единственное, что тут греет – это Соня. Она не живая уже, но в теле её сохранилась искра какая-то. Может, даже божья, в Топях всем по заслугам воздаётся. Соня верит, что может кого-то исцелить, вот и исцеляет. Если бы не её тепло, Эля с Катей бы замёрзли давно, как те, другие, что остались в деревне. Соня на деревянные подмостки ловко спрыгивает, старые доски под ней трещат надсадно, жалобно, словно и они когда-то были путниками, случайно заблудшими в Топи. Эля из воды выбирается, отряхивается слегка и Катю за собой вытягивает, чтобы ближе была к тому месту, где когда-то билось сердце. Соня садится рядом с ними, обнимает их осторожно, не морщась даже. Катя цепляется за них обеих слишком крепко, горестно, и внутри Эли что-то ломается. Она кожу чужую целует без разбора, где чья, чтобы утешить, успокоить немного, силы свои отдать. И только так она чувствует себя целой – рядом с Катей и Соней, прижимаясь к ним в немом крике исступления. Эля думает, что Топи не только отнимают, но и дают. Катя удивлённо вскрикивает. Три сердца снова начинают биться.