Под жар свечей сойдемся вновь

Комната постепенно озарилась приятным глазу светом, а от только что зажженной покупной свечи так и несло домашним теплом и уютом. На небо будто опрокинули много-много ярких красок, что смешались и придали ему неописуемую красоту, и на любимый многими Петербург опустились сумерки. За окном были видны проходящие мимо силуэты уставших после тяжелого трудового дня людей, но ни один не мог заинтересовать юношу, который в данный момент возился на кухне. Он все метался в попытках приготовить не то, что очень вкусный, но хотя бы допустимый к употреблению ужин. Глаза его искрились явно выраженным задором и воодушевлением, а на душе разливалось приятное, теплое чувство предвкушения. Сердце нежно трепетало об одних лишь мыслях и желаниях вновь погрузиться в омут настолько любимых им очей, сплести пальцы вместе и больше никогда, никогда в жизни не покидать друг друга. Сию персону крестили Дмитрием Разумихиным. Уж битый час он не мог найти себе места и будто летал по недорогой съемной квартире, бесчисленное количество раз запинаясь о косяки, углы комодов и столешниц, а также каждый раз ударяясь локтем о дверную ручку, ведущую в ванную. Мужчина бранился, проклинал чертовы выступы… В общем, делал все, но только не пытался собраться с мыслями. А их много. Настолько много, что в них можно было запросто запутаться, что, впрочем, Дмитрий и практиковал достаточно успешно. И даже сейчас… Раздался глухой звонок во входную дверь, и у Разумихина чуть не повалилось из рук все, что в них тогда находилось. Однако ж, после неожиданного звонка, тот, кто его совершил, видимо, порылся в памяти и припомнил, что при себе должен был иметь как минимум один ключ. И дверь отперлась. — Родя! Не успел Раскольников еще снять с себя излюбленное пальто и стянуть с усталых ног намокшие от луж ботинки, как был чуть ли не сбит с ног такими крепкими, такими родными объятиями. Дмитрий что-то с жаром лепетал ему куда-то в ухо, кажется, как он скучал, и как было не иссох в томящем ожидании и надеждах. Родион томно улыбался и вздыхал, поглаживая любимого человека по путающимся волосам, а после, перебивая длинные бессвязные речи, произнес одно лишь: — Митя, я вернулся. Разумихин сначала притих, а после, кажется, принялся лепетать еще пуще прежнего. — Да, Родя, да, вернулся, родной… Не запылился, ишь как! Как я ждал тебя, Родя, как ждал… ведь два месяца тебя с матерью в городе не видать было! А как надеялся на твой скорый приезд… как же… обнять тебя хотел… я тут думал… а впрочем, Родя, как поездка? Хорошо ль ты время там провел? Питался ли нормально? И славно, Родя, славно… Ну, полно! — он с неловкою усмешкой потряс головой в попытках остановить душевный поток. К его щеке неожиданно примкнули холодные бледноватые губы, оставляя легкий, почти невесомый поцелуй, но такой, который только сильнее заставил разгоревшееся пламя в груди Дмитрия вспыхнуть с новой силой. Раскольников таки снял с себя обувь и повесил пальто на вешалку, поглядывая на стоявшего в стороне и неловко мнущегося Разумихина. Родион взял его за большую — по сравнению с его — ладонь и повел в глубь зала. Удобно уместившись на красивом, хоть и не сильно дорогом диване, только что прибывший бережно положил себе на колени голову возлюбленного и принялся медленно гладить его по шелковистым волосам, как делал это недавно, как делал и два месяца, и год назад… и как любил делать всегда. — Родя, Родя… ты ведь ни капли не изменился, — голос Дмитрия уже утих и стал более приглушенным, отдающим некой хрипотцой, от которой у Раскольникова пробежали по телу приятные мурашки, — Все такой же. — Да ведь и ты тоже. Как был шумным сгустком эмоциональности и энергичности, таким и остался. — Вздор! Когда ж я был настолько эмоциональным в последний раз? — Так давеча, — с доброю усмешкой Раскольников впустил свою руку в шевелюру возлюбленного, — как я зашел. — Давеча… а давеча можно было! Разумихин с вызовом смотрел на того снизу вверх, твердо решив настаивать на своем. Но он знал, или хотя бы предполагал то, что тот решит не затягивать спор, а просто в усталой улыбке приподнять уголки губ и отмолчаться на очередную его фразу. Он всегда таким был. — Сказал ведь, что не изменился ни капли, — тоже улыбнулся студент и положил свою ладонь на чужую, что находилась в его волосах, вызывая некое удивление со стороны Родиона. — А должен был? — Мне нет разницы, Родя. Люблю я тебя таким, дурье, какой ты есть. Очередное признание, вылетевшее из его уст, вновь заставило Раскольникова на мгновение неловко отвести взгляд, а после легким кивком показать, что он принимает это. И любит в ответ. Очень, очень сильно, а сказать… сказать для него эти слова всегда было необъяснимо сложно… — И я люблю тебя, Митя. Но он старается. Каждый день он старается ради своего любимого, побеждая внутреннее глубокое отчаяние, что когда-то поглотило его с головой и держало в удушающих объятиях большую часть его жизни, и из-за которого всегда было практически невозможно… что отвечать, да даже принимать комплименты. Сейчас все меняется. Медленно, но верно меняется. Лицо Разумихина вновь осветила яркая улыбка, и рука сжалась на чужой ладони, как бы показывая, что он никогда не бросит его. Всегда будет рядом, всегда поддержит, а если придется стать единственной его опорой и стимулом к жизни — он ею станет. Без лишних слов. Добровольно. Потому что любит. Чисто, бескорыстно, так душевно и так светло. Любит так, как никто другой. Родион снова (в какой уже раз?) томно вздыхает и качает головой, смотря в упор на студента. — Так и быть, полно! Ты, небось, проголодался, а? Поди уж и куска хлеба в рот не взял, ух! Смотри, Родя, я тебя так поколочу, что все твои превеликие мозги отшибет! Ну полно, да… Вдруг он подскочил, нервно озираясь в поисках старых настенных часов. — Сколько, сколько времени?.. Ах, черт бы меня побрал, ведь забыл, совсем забыл! И совсем Дмитрий вскочил с дивана под вопросительный взгляд Раскольникова, после чего впопыхах убежал на кухню.