fleur squelette

      Гуй Чжун обожала цветы.       Держа Сяо за руку, она рассказывала ему о них в попытках отвлечь от непривычного гула в голове. Больше всего молодого на тот момент якшу заинтересовал диковинный цветок, скрытый во снегу.       Аккуратные лепестки его сливались цветом с вершинами гор, а когда окружающий его снег таял, капая на крохотные соцветия - молочные лепестки оборачивались хрупкими и прозрачными; будто вырезанными из тончайшего льда. Беспомощные, отощалые лепестки позволяли ветру волочить их в какую он пожелает сторону, пока однажды не разобьются на мириады кристальных кусочков.       Эти цветы умирали с приходом весны, истончаясь от тепла солнца, что несло жизнь замершей земле; освобождали место для свежей травы и новой жизни, тая осколками на почве.       Гуй Чжун называла их скелетными цветами; они росли на самых высоких точках заснеженного Хребта.       Пик Виндагнира встретил его гулом легкой метели и отдалённым ворчанием хиличурлов, расположившихся у предгорий. Верхушки деревьев покрыл свежий снег - как бы Гео Архонт не смотрел скептично на странное лакомство, что полюбилось одному из его адептов, Сяо находил это занятие весьма успокаивающим навеки напряженные нервы и душу. В конце концов, он не мог ничего есть кроме миндального тофу - поэтому безвкусная, но хрустящая и освежающая масса пришлась вполне по его вкусу.       Он нередко забирался сюда, в поисках уединения, в бесполезных попытках убежать от голосов, что ни оставляли его ни на секунду. Ему казалось, что тут они тише. Сегодня, кстати, отчего-то чрезвычайно тихи.       Что порождало в его сердце вязкую подозрительность: с каждым шагом к выступу на вершине Якша чувствовал себя страннее и страннее.       Это странное чувство было похоже на то, что он ощущао, когда нежные руки Гуй Чжун расплетали локоны на его голове, свалявшиеся в колтуны, с каплями крови демонов и грязи. Когда разум в лихорадке от принятых грехов на себя не был осужден, а был деликатно и нежно приласкан в объятиях.       Сяо не грустил по ней, ему попросту было некогда; тысячи голосов, плачей и криков отвлекали от каждой его мысли, не позволяя довести ни одну из них до логического конца.       А сейчас - он чувствует себя странно. Настолько странно, что не замечает, как добирается до пункта назначения, убаюканный шелестом снежинок по ветру. Сяо никогда не обращал внимания на то, как этот звук был мелодичен и приятен; а ноги его шли будто сами по себе. С каждым шагом странное чувство в голове, что окутывало его разум будто мягкая вата, усиливалось.       Защитник Якша встряхивает головой, пытаясь привести себя в чувства - ему было совершенно наплевать, что в данный момент он стоял на краю перед пропастью.       И резко оборачивается на неестественно громкий хруст.       Из-за зарослей скелетного цветка на него смотрел юноша с распахнутыми белёсыми глазами. Бледноокий, он сливался с пейзажем Драконьего Хребта из-за светлых одежд и нежно-голубых волос, ресниц. На секунду Сяо показалось, что это очередной призрак неудачливого путешественника горы.       Но юноша моргает медленно, будто боясь уронить снег с густых голубых ресниц - недвижимая фигура озаряется жизнью, а задержанное дыхание вырывается облачком пара. Глаза с кошачьим зрачком переливаются фамильярностью.        - Адепт Сяо?       Тот хотел было недовольно скривиться, потому что судя по одеждам, тот был из семьи экзорцистов, которые поколениями усложняли его работу и всячески мешали своими глупыми ритуалами.       Но. Осознание того, что он не слышит иных голосов в своей голове, кроме голоса этого мальчишки ударяет его под дых, и он не может проронить и слова. Невероятно сильная позитивная энергия объяла его, нежно сжимая в объятиях, временно укрывая его от кары за деяния - на своем веку он ни разу не встречал её такой мощи, в столь юном сосуде.        - Чрезмерная Ян энергия? - он шипит, потому что голова кажется непривычно легкой, пустой, без посторонних криков; будто высохший колодец, что отдает эхом каждый шорох.       Юноша хлопает ресницами удивленно - несколько снежинок таки слетает с них; Сяо слышит как каждая из них опадает на подмёрзшую корку снега.       Сяо уверен: Селестия обожает насмехаться над ним. Единственный, в чьих объятьях он может найти покой, смертный, к тому же избранный. Защитник Якша отлично понимает негласную цену за элементальную силу - редкий из избранных доживал до 40 лет.       Жестокая богиня любви коснулась своим светом Чун Юня, навеки пророча его поискам любви, мечтам болезненную недосягаемость. Его архонт как-то рассказывал о Царице - о её холодном, но полном невыраженной любви сердце; великих амбициях, замороженных во льдах и идеалах, непримиримых как зимние метели.       Приластившийся к чужому свету, как бродячий кот, Сяо наугад находил дорогу к нему, в попытках отыскать спокойствия. Подобно людям, пристрастившимся к мирским наслаждениям, он с презрением понимал, что ему становилось все мало и мало. Что голоса, после отдаления от юного экзорциста становились в тысячи раз болезненнее для его разума после небольших перерывов, ежели нескончаемые муки длиной в тысячи лет.       В этом была причина, уверял он себя, усаживая на свои колени Чун Юня, прижимая ближе к своему телу, а не потому что тот всё-таки был лишь смертным - и несмотря на его переносимость холода, тот вполне себе мог заболеть в отличие от адепта.       Уткнувшись в сгиб его шеи, можно было почувствовать мятную свежесть и покой. Сяо рвано вдохнул. Продрогшие ладони экзорциста зацепились за его волосы так знакомо, а сам он испуганно вздрогнул, когда объятья стали ещё теснее, на грани боли и сломанной грудной клетки.       Наверно, Чун Юн понимал, что тот греется в лучах его светлой энергии, поэтому он не сопротивлялся неловким рукам и неестественным объятиям; Сяо с горечью казалось, что тому было его неимоверно жалко, в конце концов люди слагали песни и легенды о переносимой Якшой боли.       Но это не объясняло бешенный стук сердца, который чувствовал Сяо через слои ткани. Как и мягкое понимание без какого-либо осуждения в небесных глазах.       Без голосов в своей голове, сжимая в руках единственный источник покоя и спасения, Сяо впервые понимает, как на самом деле сильно тосковал Архонту Пыли всё это время. Эта тоска заглушалась чужой болью, скрывалась сотнями лет в пролесках его прогнившей души - необнаруженная, она отказывалась уходить.       Глупо было сравнивать древнего бога и, пускай, не совсем обычного, но смертного. Краткость его жизни не позволила бы Чун Юню достигнуть просветления Гуй Чжун, но кроткое милосердие, бесстрашие и доброта - будто бы были отголосками её божественности в смертном сосуде.       Но Чун Юн не она - его тело смертное и несовершенное; его разум хрупок и не подобен недвижимому камню.       Эти объятия укрывают от кармы всех его грехов. Сяо прикусил губу, чтобы не указать на то, с какой легкостью мог переломать все его кости, свернуть шею, убить - в его опустевшей голове уже слышался эфемерный хруст костей.       В их встречах - или выслеживании юноши по ауре, как это было на самом деле - экзорцист даже не пытался заводить беседу. Возможно, дело было в неразговорчивости, а может - он чувствовал переживаемое горе в проясневшем разуме.        - Ты защищал нас от зла тысячи лет, это наименьшее, чем мы можем отплатить, - говорит лишь Чун Юн и отчего-то "мы" звучит как негласное "я".       Потому что несмотря на культивированный страх и восхищение его фигурой, мало кому было дело до него самого - контракты, продлившиеся так долго, имели свойство приниматься за должное.       Сяо думает, что если это - благодарность за все его страдания, то он не может её не принять. Он не может не-       Коснуться податливых губ, там где энергия настолько сильная, что дрожь проходит по загривку. Лизнуть приоткрытый рот, будто зачёрпывая ложку миндального тофу. Смаковать и чувствовать чужие мурашки под своими руками.       Так ещё хуже, лучше.       Смывать кровь с рук свежим снегом, забывать боль - хотя бы на несколько минут. Алые щёки разгораются пламенем на чужой бледной коже.       Чун Юн дышит прохладой в его губы, словно вдыхая в него жизнь. Заставляет почувствовать, как затвердевшее от страданий сердце бьётся вновь, будто он этого достоин. Будто бы он что-то больше, чем оружие в руках Архонта.       Глупый смертный.       И такой юный, неловкий, неопытный и светлый, что Сяо не может сдержать рыка, нежного, не боевого - рыка волка, что склоняется перед человеческой рукой, гладящей по загривку, - обхватывая юношу за талию и придвигая к себе вплотную, чтобы насытиться как следует.       Его контракт. Преследующие веками голоса. Руки Гуй Чжун, перебирающие его волосы. Боль. Опечаленные глаза Властелина Камня. Брызги крови. Спасение. Крики. Одиночество. Обретённый смысл. Боль. Потерянный, спустя мириады пережитых кошмаров. Кровь на нежных лепестках лилий. Долг. Тяжесть грехов. Боль. Ли Юэ. Боль. Лужи крови. Боль. Крики.       Боль.       Такие существа, как он не достойны любви ни от кого - величайшей ошибкой Архонта Пыли было показать ему её, позволить ощутить эту сладкую слабость, которая являлась погибелью как для смертных, так и для бессмертных.       Но сейчас, в эти драгоценные минуты, в которые его разум - чище льда подземных рек - Сяо хочет притвориться, что достоин любви.       Свет луны целует свод обнаженных плеч - по-человечески хрупкие, но всегда готовые перенять вес всего мира с плеч Сяо, не боясь проломиться под ним. Как ладони Гуй Чжун, что скользили по напряженным плечам Рекса Ляписа, вернувшегося с очередной войны.       Сяо берет много и быстро, боясь, что его смертный ускользнет от него, лишив источника живительной энергии.       Он берет много и быстро, жадно рыча и невзначай замечая угасающий свет в чужих глазах. Но разве можно его винить, если впервые за время своего жалкого существования, он поистине хочет быть счастливым?       Защитник Якша хочет. Касаться и чтобы касались его, любить и чтобы любили его. Он знает, что это не может продлиться продлиться долго, но все же - хочет, безумно.       Но даже на вершинах Драконьего Хребта в летом подтаивает снег. Время постигает всякое и каждого - оно постигло Войну Архонтов и позабытые останки побежденных Богов, Гуй Чжун и Рекса Ляписа, настигнет и его с...       Снежные лавины чужих глаз потихоньку оборачиваются безжизненным стеклом, когда внутренняя боль оседает первыми каплями слёз.       Чун Юн до конца пытался сделать вид, что поглощение чужой негативной энергии не сломит его. Он звонко смеялся, полный силой юности и надежд; составлял планы и мечтал, как отдав лишнюю позитивную Сяо, наконец будет способен видеть духов. Станет настоящим экзорцистом - и что больше никто не будет считать его шарлатаном.       Его последняя мечта оседает горечью на языке адепта - слаще, чем миндаль.        - Цветы эти, однажды намоченные, сломаются под твоими пальцами, как самый тонкий лёд.       Сяо нахмурился.        - Тогда в чем их смысл, если их так легко разрушить?       Гуй Чжун задумчиво промычала, руками проходя по соцветиям и задевая широким рукавом распаханную землю.        - Даже камень имеет свойство ломаться, маленький Якша, - отвечает она туманно.       Сяо же представить себе не мог, чтобы что-то или кто-то мог так повлиять на такого сильного Архонт как Рекс Ляпис. Или же Гуй Чжун имела ввиду в прямом смысле камень? С ней иногда было крайне сложно вести беседы.        - Всё же, в чём-то ты прав, все цветы очень хрупки, - легко согласилась она, - пожалуй, в этом их сходство со смертными.       Руки Гуй Чжун начали разрыхлять землю, хотя были специальные инструменты - она предпочитала делать всё своими руками.        - Поэтому Боги любят смертных? Потому что они беспомощны и нуждаются в покровительстве?       Та в ответ весело фыркнула.        - Не совсем, маленький Якша, - Сяо ненавидел когда она его так называла, - получив бессмертие, видение жизни становится совсем иным. Всё-таки, ты ещё довольно юн относительно собственной бесконечности.       Она была права; Сяо всё ещё чувствовал оковы на своих запястьях и горле, от которых недавно освободил его Властелин Камня.        - И когда нескончаемая жизнь в пределах досягаемости, не сложно найти особую красоту в тех, кто её лишен, как думаешь?       Юный адепт пожал плечами на снисходительный взгляд Архонта.        - В конце концов, мы не отличаемся от смертных в этом плане: мы ценим вещи не за то, сколько они с нами были и как быстро нам пришлось с ними расстаться, а за то, что они попросту случились с нами.       С того времени прошло много времени - все цветы, посаженные Гуй Чжун погибли под пеклом солнца, и сломался камень - великое горе просело в уверенных янтарных глазах. Да, думает, Сяо, её мудрость дошла до него спустя тысячи лет.       Аура позитивной энергии, что окутывала его как самые нежные объятия потухает, а в глазах, что полюбились ему своей уверенностью и нескончаемой добротой, больше нельзя найти ни одной эмоции. Светлая, воздушная лазурь превратилась в безжизненное стекло - Сяо чувствует, как крошится чужая сильная, нежная, тонкая душа; распадается на осколки в его окроплённых кровью руках.       Он забрал чужой свет без остатка.       И как Чжунли, что всегда хранит на своем рабочем столе в вазе лилию глазурька, он всё чаще находит себя на вершине Драконьего Хребта, наблюдая за раскачивающимися на ветру скелетными цветами.       Несмотря на медленно, но верно, возвращающиеся крики в его разум - он все ещё чувствует умиротворение, будто Чун Юн совсем рядом.       Все такой же светлый. Ослепляющий.