Не оставляй меня, Бертольд

      — Заткни пасть! Какой тебе бронированный?! Будешь один тут тринадцать лет торчать! — от удара кулаком Райнер, потеряв равновесие, упал на землю. Подбородок пронзила острая боль.       Марсель оттаскивал своего брата, выкрикивающего проклятия:       — Порко, перестань…       По щекам лежащего на земле мальчика катились слезы боли и обиды. Он стучал маленькими кулачками по песку: «Я все равно стану Воином… Вы увидите… Я превзойду всех вас, стану почетным марлийцем и мы втроем с мамой и папой наконец-то свободно заживем вместе…» Его плечи тряслись от рыданий, но никому не было до этого дела.       Почти никому.       — Райнер, вставай.       Он поднял голову и увидел протянутую руку Бертольда. Тот смотрел с неподдельным, искренним беспокойством. Это было первым в жизни Брауна проявлением о нем заботы. Человек впервые не назвал его «бестолочью», «слабаком», впервые не напомнил, что «ему ни за что не получить бронированного», а просто предложил помощь, простую, человеческую. Мальчик удивленно захлопал глазами, вытер кулаком сопли из-под носа и потянулся к раскрытой ладони. Но в тот момент, когда их руки должны были соприкоснуться, пальцы Райнера схватили воздух. Ладонь Бертольда постепенно становилась прозрачной и, мерцая, пропадала.       — Что… — непонимающе промолвил Браун.       Внезапно все вокруг стало погружаться в густую, непроходимую тьму. Темнота пожирала стены, землю, деревья, уходящих вдаль кадетов. Один лишь Бертольд, светящийся, полупрозрачный, оставался единственным источником света посреди этого непроглядного мрака. Райнер пытался схватить его руку еще раз, но тщетно — его пальцы проходили через бесплотную ладонь Хувера.       — Пожалуйста… Не оставляй меня здесь… — снова зашелся он в рыданиях.       Тьма все подступала, она была уже под ногами, Райнер больше не видел ничего, кроме своего тела и света, исходящего от Бертольда. Но с каждой секундой и этот огонек становился тусклее, сливаясь с темнотой, пока окончательно не потух.       В этот миг он проснулся. Дышать было тяжело, будто бы кто-то положил на грудь наковальню. Райнер перевернулся на бок, уставившись в деревянный, грубо сколоченный шкаф у противоположной стены. На подушку катились слезы.       Не в силах уснуть, Браун сел на кровать. Была глубокая ночь, а в распахнутое окно светила белоснежная, огромная луна. Ее глухой свет показывал в деталях узоры дощатого пола.       «Как же мне тебя не хватает, парень…» — заговорил Райнер внутри себя. Бертольд был для него первым и единственным другом. Тем, кто был всегда рядом, молчаливо следовал за ним, куда бы тот ни пошел. Тем, кто всю жизнь был на его стороне, пока остальные считали его ничтожеством. Думая об этом, Райнер бессильно сполз на пол. Он сидел у раскрытого окна в одних брюках и невидящим взором вглядывался в ночное небо. Лунный свет освещал его исхудавшее, высушенное страданиями тело.       Бертольд приходил к нему во снах почти каждую ночь. Всегда такой… добрый, спокойный… теплый. Его глаза каждую ночь смотрели на него с тихой нежностью. Ни один взгляд не обещал ему столько блаженства и заботы, сколько давал взгляд спокойных синих глаз. И память об этих глазах — единственное, что осталось у Райнера. Лишь бесплотный образ, лишь ощущение, которое он нежно берег в своем сердце.       «Мироздание, почему… Ты забрало не меня, а его? Он был куда лучше… чем я. Это ему следовало жить, а не… мне».       Этот вопрос Райнер задавал беспрестанно, но мироздание оставалось к нему глухим и равнодушным, как и ко всему этому миру, погрязшему в войнах и прозябанию за стенами. Носитель бронированного титана - один из самых сильных людей в мире, который может своими титаническими доспехами защитить целый город, - чувствовал себя самым маленьким и слабым на целом свете. Такое ощущение появилось в тот момент, когда Зик рассказал ему о гибели Бертольда. Тогда Райнер почувствовал, будто бы его броню оторвали с мясом, с венами, с кровью, и оставили его таким — бедным, хилым и несчастным.       Ему вспомнилось, как, уже оказавшись за парадизской стеной и слившись с массой кадетов, они втроем с Бертольдом и Анни обсуждали, что делать дальше. Когда Райнер, которого Анни одарила холодной неприязнью, поднялся, он повернулся к девушке спиной и на долю секунды встретился с Бертольдом взглядами. Какой-то ничтожный миг Хувер смотрел ему в глаза, а потом торопливо перевел взгляд на Анни. Райнер тогда заметил легкую испарину у него на щеке. Анни ушла в лагерь первой, а Райнер с Бертольдом медленно поплелись позади. Тогда Райнер спросил:       — Она же тебе нравится, да?       Этот вопрос заставил Хувера вздрогнуть и резко остановиться. Браун продолжал:       — Мы тут уже несколько лет. Да и мы уже не дети. По тебе заметно, что ты неровно к ней дышишь.       Бертольд нервно сглотнул — Райнер увидел, как тревожно у юноши дрогнул кадык.       — Д-да… — неуверенно произнес он, смотря куда-то в сторону деревьев.       «Такой стеснительный, — подумалось тогда Брауну. — Он же никогда не расскажет, что у него внутри».       Райнер ошибся.       — Ты пойдешь или нет? — спросил он, увидев, что Бертольд остановился как вкопанный.       Тот не мог выдавить из себя ни слова. Он силился что-то сказать, но на слова будто бы не хватало воздуха и они терялись где-то в районе гортани, не в силах выйти наружу.       — Эээй, дружище, — Райнеру показалось, что он сказал что-то не то. — Ты чего? — спросил он, подойдя к дрожащему юноше. — Я не скажу ей ничего, это же твое дело. Ну же?       Бертольд избегал его взгляда.       — Не Анни… — прошептал он и робко опустил голову, встретившись глазами с Райнером. Это был тот самый взгляд, тот добрый, нежный и заботливый взгляд, с которым Бертольд смотрел на него в Либерио. Сейчас он смотрел испытывающе, смотрел с надеждой, вопросом, страхом и… чем-то еще. Райнер смутно начинал понимать, что имел в виду его друг, но не рассудком, а чем-то подсознательным, неявным — чем-то, чего не мог бы объяснить словами. Ему стало не по себе, будто его раздели и выставили на мороз — спина покрывалась мурашками. Душу его разрывала тревога от непонимания, что сейчас между ними происходит, и в то же время… смутная, невольная радость от догадки.       Через какое-то время Бертольд, не говоря ни слова, положил руки ему на плечи и медленно обнял, сжимая его все крепче. Райнер, прижавшись носом к его рубашке, впервые ощутил запах его тела: что-то в запахе юношеского пота было… каким-то уютным, теплым и родным. Руки Брауна висели плетьми вдоль тела, он не знал, что делать. Глаза сами закрывались в упоении, а сердце наливалось светом. Даже до начала миссии на Парадизе мама не обнимала его вот так. Обнимала с нежностью, конечно, как любая мать обнимает свое дитя, но не так. Не такие у него были внутри ощущения от материнских объятий.       — Можно… — спросил он. — Тебя тоже?..       Он ощутил, как Хувер кивнул на его плече.       Трясущиеся, ледяные руки робко поднялись. Скользнув по ткани брюк Бертольда, дошли до талии. Браун впервые почувствовал, насколько Хувер тщедушный, — из-под теплой кожи у него выпирали бедренные кости и лопатки.       Браун понял, что не хочет отпускать Бертольда ни сейчас, ни когда-либо еще. В ту секунду Райнер впервые ощутил себя… полноценным что ли. Словно какая-то всю жизнь отсутствующая часть вернулась на место.       Вспоминая об этом, Райнер кусал губы до крови. Он с силой ударил по деревянному полу кулаком. В темноте прозвучал глухой стук и скрип половицы.       — Ты один любил меня, — прошептал Браун. — А я не смог тебя уберечь. Какой же я ублюдок… Я никого не смог спасти…       Он укорял себя каждый день. Каждый божий день мучил себя мыслями о том, что он мог бы защитить Бертольда, но не сделал этого от собственной слабости. Оттого, что недостаточно выложился в осаде Сигансины. Оттого, что лежал посреди поля боя, как мешок мяса, с наполовину срезанной головой. Оттого, что сам не умер тогда.       Каждое воспоминание о Бертольде Райнер берег, как драгоценность. Он вспомнил ночь перед битвой за Сигансину, когда уже занимался рассвет и первые лучи солнца освещали небосвод. Пик донесла о приближении разведчиков, Зик отправился на позицию. Они стояли спина к спине на бесконечно длинной и бесконечно высокой стене.       — Покончим с этим и вернемся домой. Как настоящие герои, — сказал Бертольд, слегка стукнув по плечу Райнера. Они начали расходиться в стороны. Бертольд, не оглядываясь, уверенно шагал вперед, как вдруг ощутил, как крепкие, мускулистые руки обняли его сзади.       — Пообещай мне, что выживешь, — тихо, дрожащим голосом, проговорил тогда Райнер. — Ты нужен мне.       Хувер развернулся и сомкнул руки в объятиях.       — Обещаю. Мы вернемся в Марли… вместе.       Солнце, стремительно убегавшее на небо, освещало их лица золотыми лучами. Райнер не хотел отпускать этого худого, неказистого парня, ему хотелось продлить это ощущение тепла хоть на пару мгновений… хотя бы еще немного. Он столько хотел ему сказать, но никаких слов мира не было бы достаточно. Браун высвободил правую руку и провел костяшками пальцев по нежной щеке Бертольда. Тот, слегка розовея, наклонился к его губам. Солнце отражалось в его глазах крошечными огонечками из-под опущенных ресниц. Райнер, чуть приподнявшись на носках, жадно накинулся на сухие, тонкие губы, покусывая их, прижимая Бертольда все сильнее, желая стать с ним одним целым. На время его легкие перестали работать, и воздух во всем теле сперло.       Оторвавшись от его губ, он вновь задышал.       Райнер провел языком по своим губам, пытаясь вспомнить вкус губ Бертольда. Каждое ощущение, каждую трещинку, каждую секунду он, словно в замедленной перемотке, прокручивал в своих воспоминаниях. Он цеплялся за призрачный образ Бертольда, пытаясь удержаться за мельчайшие детали.       А дальше все было как в тумане. Боевой раж, ожоги от взрывавшихся копий разведчиков, боль в челюсти, отключка. Темнота. Райнер вспомнил, как умирал тогда: не слушалось тело, отказывал мозг. Мир вокруг погружался в сосущую тьму, безжалостно поглощавшую все на своем пути.       И сквозь сумрак Райнер помнил — или это ему показалось в смертном бреду — как Бертольд вытащил его из шеи титана. Из тьмы доносился знакомый голос: «Ты жив…» До Райнера доходили обрывки фраз: «…сознание…последняя надежда…» Он знал только, что голос этот принадлежал Бертольду. А еще он помнил что-то теплое на своей левой руке. Что-то мягкое и чуть влажное коснулось тогда его пальцев и… исчезло.       Сидя на полу, не чувствуя холода сырого наступающего утра, Райнер приложил тыльную сторону запястья к губам. Но — ничего. Только лишь воспоминание.       Воспоминания текли неостановимым потоком. После осады города Браун очнулся на корабле, возвращавшемся в Либерио. Бертольд соврал. Вместе они вернуться не смогли. И не смогло вернуться ощущение своей нужности, зато его место заняли горечь и чудовищное отчаяние, из которого не было выхода.       Солнце встало, с улицы начали доноситься первые голоса.       Райнер открыл шкаф и дрожащей рукой переложил оттуда в сумку ружье.