Саранский синдром

В убогой глубинке, где тихое небо спускается ниже к дождю, Где «пятихатку» видишь ты редко, стыдливо сминая полу Грязного старого свитера, по наследству от бати, который из города, через декаду-другую вернётся, посмотрит в даль едко, сплюнет—к соседям пойдёт и прокутит там сотку-другую, а мама скулит на холодном полу. Вот это реалии нашей глубинки, светлой и радостной—сразу понятно, менять нам пока ничего и не надо, и так у нас все хорошо—перекрестимся, дальше пойдем, прокутим, пропьём несметные наши богатства, в Саранске стабильность. Стабильно хуево. Раз Павел Петрович (ака краеведКа, ака ППросветитель), возвращался «пересдавать». Оправа дрожит на орлином носу, в руке старый портфельчик—картина знакомая, студент-раздолбай, тащит его на горбу саранская «развалюха», российско-малый деканат. Павел Петрович не дошёл до «шараги». Артём Бородин, медленным шагом, персона его прогибается невыносимой тяжестью студенческого бытия. Не сдал дурачок—поступью сломленной, с «парашей» в зачетке, идёт он в малу Голгофу-к своей многодетной любимой семье. Батьку достал переросток, выгонит на мороз, потопает Артёмка работать в мусоровоз. «Ты безнадёжный лоботряс»—тоном насмешливым, с улыбочкой вежливой, хлопком по плечу, Анна Петровна, махнув ему вслед, вернулась обратно, в педагогическую среду. А Павел Петрович, спросите вы? Не дошёл он мирно домой. Артём Бородин, персоной собственной, загородил ему путь. Павел Петрович его не заметил, остановился он отдохнуть, параллельно, слушая грустную новость о том, что на пенсию завтра, уходит из учреждения он. «Свиньи»,—шепнул в морозную даль. Артём, херанув в себя пару бутылок пивА Или блейзера, Не знаю любимых добавок к еде молодежи. Так вот Бородин, наклюкавшись знатно, подумал, что названье парнокопытного относится прямо к нему. Почти не ошибся, ПП обобщил. —Ты, старый, вообще охерел? Артём Бородин, разбудив не берсерка, а маленькую в себе блоху. Последний удар был отвешен, препод лежит на снегу, мстительно улыбнувшись, Артём звонит друзьям на бегу. «Быдло» Раньше наш Павел Петрович учил молодёжь в большом. Любил и лелеял, старое здание, студентиков в нем, страстно любил свой предмет, не любил поблажек, потому что каждый студент обязан готовится, показывать жажду знаний. Один из студентов цацкаться не любил. За «неуд», отцу своему позвонил. Уехал Павел Петрович в звенящую синюю даль, с книжками в портфеле, держа большой чемодан. Наш знакомый Артём, уснул на скамейке в парке, рядом осколки—злобно блестят в освещении мрачном. Павел Петрович, тихо подкравшись, берет острую зелень в пальцы—шея юнца обнажена, синяя венка нервно скачет. Руку занёс учитель, Бородин открыл глаза. «Убить меня захотел?»,—получил Артём леща. Очнулся юнец у стенки, заклеен скотчем рот, руки саднят безбожно, ноги недвижимы, цепью звенят. Напротив—Павел Петрович, со злою усмешкой в глазах, медленно встаёт, опускается рядом. «Теперь слушай меня. Через месяц, я сделаю из примата бриллиант. Ладно шучу, хотя бы мрамор, а сейчас держи фолиант». Ученик тихо плачет, влага стоит в глазах, Павел Петрович уходит. Возвращается с перочинкой в руках. Артём забился в панике, в молитвенном жесте прося, учитель быстро обрезал скотч у него на руках. «Читай, у тебя неделя, дальше я тебя буду слушать». Артём, послушной марионеткой, книгу схватил машинально, трудно идет чтение, Павел Петрович даёт ему второе рождение. Неделя идёт—препод включает Берлиоза и Баха, Моцарт звенит в оконцах—Артём начал улыбаться. Лелеет он в сердце побег—под матрасом, на полу отвертка, Бородин не заметил, как ногу протер до кости. Воспаление дало знать о себе быстро, Павел Петрович, взявши бинты, перекись, йод и спирт, ногу ему обвязав, теперь рядом сидит. Темная голова опустилась ему на плечо, жертве становится в радость сидеть на цепи под окном. Препод убрал ему длинные лохмы с лица—температура спала, руки саднило слегка. Перед страшным экзаменом—вечер, Павел Петрович достал портвейн, отвязал студента, не убежит он теперь. «Павел Петрович, я знаю Фета, Лермонтова и Камю? Скажите, на экзамене, в яму я упаду? Препод молчит, поднося ему граненый, горящий рубином стакан. Артём коснулся губами руки, преданно глядя в глаза. Утром Артём приоделся, галстук, пиджак нацепил, вышел на встречу экзамену, выдохнув громко про себя возопил: «Не подведи». Павел Петрович, серьезнее прежнего стоит перед ним. На столе лежат четыре бумажки. Артем берет две. Кладёт лишок на место—взглянул на билет. А там... Анна Каренина, окислительные реакции. Нет... Бородин смотрит прямо. Учитель опускает глаза. «Как вы могли? Я же вам доверял» «Читать нужно больше ещё» «Я же теперь не уйду, мама волнуется, что же я ей скажу? БЕЛЕЕТ ПАРУС ОДИНОКИЙ?» Голос сорвался на крик. «НЕ ИГРАЙТЕ В СПАСИТЕЛЯ!» Павел Петрович шепчет: «Выйдет из тебя человек» «Я не хочу иметь дело с тобой, лживый старик». Артём, куртку схватив, выбежал на крыльцо, убегая к калитке, оцарапал веткой лицо. Павел Петрович скинул случайно герань. Отвязывает от батарее цепь ученика. «Наверное крюк выдержит»—люстру снимает, быстрее, скорей. Цепь качается, голову сунь, табуретку долой—нету проблем. Бородин не открыл калитки, со всей мощи рванул назад. Не успел добежать, рыдая, его ноги он обнимал.