Баньши

      Память, как калейдоскоп, мелькает яркими пятнами, тускнеющими с каждым мгновением, пока в один миг всё не сменяется холодом, пустотой и тишиной. Кажется, это и есть забвение.       Время останавливается, пустота обволакивает и убаюкивает непроницаемым полотном, как она когда-то своего ребёнка. А потом что-то меняется; рвётся и трескается, словно зацепившийся за ветку край дрянного платья. И пустота пересдаётся отзываться звенящей тишиной.       Восстань…       Слишком тихий, безъязыкий голос прорывается через мрак и с каждым мигом — время здесь потеряло свой счёт — становится всё невыносимее и невыносимее.       Восстань!       И она восстаёт. На короткое мгновение охватывает целый спектр эмоций и чувств, среди которых доминирует боль — словно её, спокойно прибывающую в утробе матери кто-то хватает за ногу и вытягивает наружу, из тёплой и милосердной пустоты, ломая кости, мышцы, связки. И она, вторя ей, вопит изо всех сил, срываясь до растянутых связок…       …ровно до того момента, когда осознание озаряет большее солнечного света — у неё нет связок. У неё больше нет тела, души, жизни. Теперь есть лишь одно — воля бесплотной, похожей на обглоданный скелет с гроздями терновника на голове богини.       — Да, моя гос-с-спож-ж-жа…       Чем больше Никташи служит, тем больше в её бестелесную голову приходит осознание, что у Мортис скверное, извращённое чувство юмора. Но каким ещё оно должно быть у сумасшедшей, обгоревшей до костей любящей до умопомрачения богини? В её обязанности входит разносить моровое поветрие, обращая жезлами цветущие земли в мёртвые пустоши. Было раньше; теперь она изничтожает живущих по воле безъязыкого шёпота. Сшитый из кусков разных тел боец неуклюж, часто промахивается и разваливается от пары хороших ударов; единственной его положительной стороной можно было бы назвать отсутствие смердящей вони, вот только жаловаться на неё в рядах орд некому…       Она не понимает, почему не Хун-Дре, вечно злой, даже в посмертии, как какой-то берсеркер, рыцарь смерти; не Оришан — такая же безумная, и такая же похожая на их излюбленную богиню королева личей; не Лан-Дуул, самозабвенный носферату, древний как время, с полным безразличием белковых глаз, взирающий на этот цирк уродов. С ним ещё рядом вечно крутится какая-то воровка с клыкастой, почти вампирской пастью.       Калейдоскоп памяти сменяется монохромом, выцветшим, как её платье.       В конце концов, её верный прислужник и защитник окончательно истлевает до состояния гнилого трупа, шаркающего вывернутой переломанной ногой; из глазницы вывалился глаз и не выпал под ноги только благодаря гнилому нерву, на котором он болтается и покачивается в такт неуклюжей походке зомби.       Она считала, что в посмертии её более не застигнет боль, ни телесная, ни душевная; возможно, это очередная шуточка её богини, как напоминание, что она чувствует это только благодаря её воли и её желанию. Стрелы наконечников, зубцы копий и вил, сталь мечей — она всё чувствует. Демосфена поглотила чёрная тоска и ему плевать, что дети Империи поют песни о смерти, а лишённая наследника страна погружается в хаос и разрывается на части кем только можно. Люди не боятся смерти, они ждут её как избавления.       Не зная, что смерть — далеко не конец…       Она не понимает, зачем им «союз» с этими «призрачными волками»; когда Никташи могла бы назвать их симпатичными, а они заявиться в их дом, взять её силой, надругаться и вынести из него всё, что можно продать. Теперь они для неё все на одно лицо — ещё живые, ещё тёплые, ещё отдающие красками. Лан-Дуул говорит, что им нужны пешки и кормовая база, хотя далеко не сразу приходит осознание, что это относится не только к кровососам.       Я скучаю по тебе… поговори со мной…       Оришан не разговаривает с ней, не считая ровней. В её обглоданных костях пламя, неподвластное Легионам — пламя алчной злобы, неутолимой жажды знаний; и она обволакивает свои почерневшие от времени кости свитками, словно одеялом, в попытках найти истину в испещрённых кусках пергамента. И с такой же жадностью впивается в книги имперской библиотеки, хранимые уже мёртвым архимагом, сжигая не только фолианты, но и всё, что выходит за рамки нужности. Хун-Дре лишь рычит, из раза в раз насаживая на меч тело когда-то хорошенькой монахини, умершей скорее от страха, чем от меча или мора, уродуя эту красоту.       Чтодахозяин?       И только Лан-Дуул, древний Носферату, вероятно, заставший временя ещё древнего Алкмаара, несмотря на надменный вид, говорит с ней.       — Ты ведь помниш-ш-ш-шь с-с-с-свою с-с-сметь? — спрашивает он, попивая кровь из бокала.       Память расплывается пятнами пролитой крови на пергаменте; в её пустых белёсых глазницах лишь растерянность и пустота.       — Баньш-ш-ш-ши с-с-с-становятс-с-с-ся неверные ж-ж-жёны…       Никташи одновременно слушает и не слушает носферату, не способная сфокусироваться на шёпоте в голове и подступающих воспоминаниях.       Да-да… я помню!       Мортис гонит мёртвые орды в треск испепеляющего пламени юнца, одержимого полудохлым богом; ей кажется это забавным и ещё больше сам факт, что среди этого бренного существования она начинает что-то ощущать.       Сначала непонимание — как иные мертвецы не подвластны воли её излюблённойненавистной богини, как те призраки и змий в башне, которых им пришлось убить? Затем отчаяние — все они рабы, жалкие куколки, пляшущие на ниточках под волю их безумных богов. А затем неожиданно смятение — если боги смертны, то значит, они все во власти истлевшей богини; но ведь и она умерла, и в чьей же власти она?..       На фоне её пространных соображений происходят не менее интересные события. Адепт быстро перенимает сан чернокнижника и готовит какую-то бурду, пряча закрытое оспинами лицо за платком, заменив собой призрака, а воскрешённый воитель не поднят после очередной гибели, а дожрат оборотнем. Ей всё равно, она барахтается в воспоминаниях, подобно ребёнок, убаюканный в колыбели.       Я не могу простить тебя!       Лоскуты памяти стягиваются неровными швами, точно немёртвые воители. Она помнит своего мужа, ветерана Великой Войны. Он уходил славным моложавым мужчиной, а с неё вернулся жалкий, трусливый обрубок. Адское пламя изуродовало его тело и, что хуже, обуглило, закоптило душу. Он пил и бил её, даже на сносях. Это было невыносимо и так сладко, так тепло и приятно было в объятьях подмастерья из колдовской башни. У него мягкие ладошки, не держащие ничего тяжелее груды книг, они не мозолистые и от него веет пылью старинных писаний, а не дешёвым пойлом.       Так получилось, что она забеременела, а муж и не заметил, что не от него, напиваясь до беспамятства, пока однажды она не упала на живот. И не их ребёнок умер. А затем её, ещё живую, похоронили в одной яме вместе с её мёртвым чадом.       Осколки памяти впиваются в бестелесную оболочку больнее любого клинка, любой магии, и Никташи вскинув голову, взывает и начинает истошно кричать, бесслёзно плакать, её призрачное тело дрожит, словно дым от костра и к её стенаниям добавляется истошный вой оборотня, гонимого вечной жаждой крови и боли, своей или чужой — неважно. И только вздрогнувший от внезапной истерии баньши и чудища чернокнижник нервно озирается, косясь на своих союзничков. Так он и раньше времени устремится в объятья Мортис…       Они доходят до города, который кажется ей до боли знакомым, гонимые владычицей в поисках крови творца Невендаара. Калейдоскоп кружит, вертит, взмывает её, словно пушинку ввысь и со всего разгона бросает на мёрзлую землю — старая, потемневшая земля, огороженная деревянным забором. Каменные плиты и деревянные надгробья, высеченные едва заметные надписи-имена; на одной из которых нацарапанное гвоздём: «Алика». Так Алика или Никташи?       Моя любовь, иду к тебе!       Горожане бегут из города, словно блохи с дохлой псины, когда оборотень мечется от дома к дому, разрывая людей одного за другим, а они не способны даже причинить ему вред. Они бегут на гниющих ногах, пытаются уползти, стирая в кровь истлевающие руки, рыдают кровью и блюют собственными требухами под тихие восхваления Мортис. Цепенеют в страхе и умирают, не в силах унять рвущееся из груди от ужаса сердце.       И среди них она находит его. Старого калеку, жалкого обрубка с потускневшим взглядом, с грязной бутылкой обрыгаловки, забившегося в дальнюю стену единственной городской забегаловки.       — ТЫ?! — только и выдавил из себя бывший муж, вытаращившись на не мёртвую жену глазами навыкате…       — Моя любовь… я так с-с-скуч-ч-чала по тебе… мне так одиноко… будь с-с-со мной вс-с-сегда… в горе и радости, — её томный шёпот сменился диким визгом, — я ненавиж-ж-жу тебя! Это ты виноват! Я верила тебе! Я никогда не прощ-щ-щу тебя! Убью!       Её призрачные руки проходят сквозь теряющее цвет тело, смыкаются на посаженной на плечи шее, полосуют бесследно обрюзглое от спиртного лицо, а стёкла забегаловки бьются от душераздирающего крика. Она плачет, смеётся, ругается и умиляется раз через раз, настоящим вихрем, потеряв счёт времени — у мёртвых его нет, как и потребностей, как и желаний, пока не обнаруживает мёртвого человека, осевшего по стене, поседевшего и обделывавшегося.       Ты хочешь бросить меня даже в смерти?!       Она мечется по городу в поисках чернокнижника и находит святотатства в ратуше, наживую вскрывающего какого-то ребёнка.       — Он долж-ж-ж-жен с-с-с-служить нам! — потребовала не требующим возражений тоном Никташи у опешившего служителя Мортис. — Пус-с-с-сть он вос-с-с-с-с-с-станетсс-с-с-страдает!       — Вот этот? — колдун недоумевающе глядел на труп обрубка, ожидая на его месте увидеть мёртвого рыцаря или ещё кого-то более пригодного к службе; однако, встретившись взглядом с баньши, припираться не стал, лишь пожал плечами, — ну, ладно, поднимем. Как котёнку глаз вырвать!       После поисков недостающих частей тела и кощунственного ритуала бывший муж присоединился к ордам…

***

      — Моя любовь… я так с-с-скуч-ч-чала! — прощебетала Никташи. — Поговори с-с-со мной!       Нижняя челюсть мертвеца опустилась, и из гнилой пасти донёсся гудящий стон.       — А как тебе моё платье? Пос-с-с-смотри! — баньши покружилась вокруг себя, широко раскрутив полы призрачного платья, — крас-с-сивое, правда?       Ответом послужил хрип и жест, отдалённо похожий на кивок. А потом из-за ноги, большей, чем другая, он упал и распластался на залитой кровью мостовой.       — Тебя с-с-с-раз-з-з-зила моя крас-с-с-сота, любимый? Вот видиш-ш-шь, как преображ-ж-жает с-с-смерть! Это и тебя кас-с-с-сается…       Чернокнижник всё чаще и чаще косился на свою предводительницу, и в его тёмную голову всё глубже закрадывалась мысль, что она давненько поехала крышей, и, причём так конкретно. Да, жизнь её была совсем не сахар, если судить из разрозненных пересуд баньши самой с собой, но есть ли в этом доля ритуала воскрешения? Если так, быть может, стоит повременить с уходом за Вечную Границу и поглубже изучить некромантию?       Или же наоборот, устремиться туда, отказавшись от бренной плоти и разделить компанию с таким очаровательным безумием?..