Мой возлюбленный враг

Моя трагедия, комедий балаганных смешней И потому безумно мне дорога. Я научился находить себе прекрасных друзей, Но не могу найти по силам врага.

Многие считают, что «страшно» — это когда у тебя нет любимого человека или семьи; «страшно» — это если кто-то близкий тебе болен или при смерти. Но Чайльд для себя прекрасно понял, вызубрил наизусть, словно молитву, повторял себе, как мантру, перед сном; настоящее «страшно» — это когда у тебя нет достойного врага. Кто-то назвал бы это удачей или счастьем, но Тарталья был в корне с этим не согласен; для него это была кровоточащая рана, козни богов или злая ирония судьбы, которая сыграла с ним шутку. В четырнадцать он впервые узнал, что такое настоящая, истинная боль, как её преодолеть и что красива может быть только выигранная битва. Не на жизнь, но на смерть. Бездна не отличалась великодушием и не щадила никого. Она преподала ему важный урок: если ты знаешь своего врага, у тебя больше шансов выиграть. Он был в рядах Фатуи с юношества, с тех времен, как познал всю прелесть остро заточенных клинков, с четырнадцати лет, и начинал с малого: сначала стал новобранцем, а затем быстро продвигался по карьерной лестнице вверх — не прошло и полугода, как он стал агентом. Эта работа была ему по душе: его молодая, но уже испорченная горячая кровь требовала чужой, и, будучи агентом, он её получал. Вытрясал долги, порой слишком увлекался, устраняя должников раз и навсегда, за что частенько получал по затылку от вышестоящих («потому что, черт побери, тебе надо было забрать у них деньги, а не жизни, идиот!»). Однако ему хотелось большего. Жар в голове не утихал, и его методы становились все более… изощренными. В конце концов, он был замечен самой верхушкой, и уже в шестнадцать лет был выдвинут в кандидаты на роль Предвестника. Конечно, это было тем, что ему нужно. Настоящий пир начинался там — приближенных Царицы отправляли в самое пекло, а его характер и гормоны требовали именно этого. Пробиться в Предвестники было нелегко: помимо него, кандидатов было около шестидесяти, и все на пару десятков лет старше. Никто не воспринимал рыжего мальчишку всерьёз. О, это было зря, ведь он умел удивлять. — Тебе сколько? Четырнадцать? Или меньше? Мальчик, ты явно лишился рассудка, если действительно решил, будто из тебя что-то выйдет. — Мужчина, на которого Аякс даже не смотрит, продолжает бубнить себе под нос, доставая тяжёлый двуручный меч. «Неудачный выбор» — про себя отмечает он, ведь Аякс высокий, ещё по-мальчишечьи нескладный, зато гибкий и верткий. А двуручный меч — оружие медлительное и рассчитано на амбалов. Вот он — его первый поединок за звание Предвестником. Несколько боев, отбор бойцов, ставки, и под конец останется двое лучших. Аякс намерился стать одним из них. Его клинки достигают глотки мужчины раньше, чем тот успевает закончить свою бахвальную тираду. Вообще-то, убивать соперников не обязательно, но парень не может отказать себе в маленьком удовольствии.

Среди завистливых ничтожеств и пустых болтунов, Скажи, хотя бы, разглядеть тебя как? Я вновь блуждаю в буреломе из обманчивых снов, Ищу тебя, о, мой единственный враг.

Ему дали новое имя, титул и просто огромный заработок. Отныне он стал «Тартальей». Что ж, ему было все равно, как его звали, да и сколько платили, в общем-то, тоже, он продолжал бы сражаться, даже если бы он работал без денег вовсе. Он делал это не ради моры (хотя осознание, что его доход позволит его семье больше никогда и ни в чем не нуждаться, раздувало его желание работать на благо Крио Архонта ещё сильнее). Первое время ему было очень, очень хорошо на новом месте. Никто не воспринимал его всерьёз, и это даже радовало его — теперь у него была причина напасть на кого-нибудь из Предвестников, доказывая свою силу и принадлежность, указывая на то, что они равны. Ему нравилось, чертовски нравилось смотреть на то, как глаза коллег наполняются удивлением, уважением и страхом. Но никого из Предвестников назвать врагом он не мог — они были на одной стороне. Постепенно азарт тускнел — опаснейшие места становились обыденными, враги, к схваткам с которыми он так готовился, перестали казаться хоть сколько-нибудь интересными, а технику боя каждого из Предвестников за несколько лет он изучил наизусть. И теперь он снова столкнулся с тем, что так ненавидел: ему вновь становилось скучно.

Сто подлецов и двести трусов мой тревожат покой, Но быть врагом, однако, надо уметь. А ваши кости просто хрустнут под моею ногой, Вам принеся вполне бесславную смерть.

Ему двадцать лет; шесть из них он работает на Фатуи; четыре года он Предвестник; два года он старается вытерпеть неимоверную скуку. Ему казалось, что, возможно, ему стоит начать подыгрывать своим врагам. Он заменил свои любимые клинки на меч. Через пару месяцев, освоив его практически идеально, сменил меч на копье. Оно тоже далось ему легко, и он почти расстроился из-за этого. Его поиски продолжались, и он попробовал громадный двуручный. Он продолжал искать искру в битвах, но даже двуручное оружие оказалось покладистым, и тогда Тарталья плюнул на все и попробовал лук. И какое же он испытал блаженство, когда не смог, спустя двадцать попыток, пристрелить маленькую птичку. О, это обещало быть интересным! Лук не давался ему долгие несколько месяцев, и эти несколько месяцев были воистину прекрасны. У него, в кои-то веки, появилась цель: освоить новый вид оружия, новую технику ведения боя, и битвы стали намного интереснее и затяжнее: теперь ему требовалось время, чтобы прицелиться и сфокусироваться, натянуть тетиву и выпустить стрелу, позволяя ей рассекать воздух, и, наконец, поразить цель в самое больное место. Но то, чего у него по-прежнему не было — это достойного врага. Человека, которого он бы уважал и ненавидел, чей облик бы занимал его голову. Было в этом что-то грустно-забавное: он так стремился взлететь вверх, туда, где, казалось бы, найти себе равного не составит труда. Но... нет. Даже окружив себя сильнейшими воинами Снежной, он оставался чертовски одиноким.

Мне рассмеяться или плакать, я еще не решил, Без сожаленья не проходит ни дня. Я извиваюсь, словно змей в оковах собственных сил, Ведь не родился тот, кто сломит меня.

Он считает, что его отправили в Ли Юэ чисто для того, чтобы сплавить подальше. Одиннадцатый даже не удивился этому — в конце концов, пусть уж лучше разносит пустынные горы чужбины, нежели продолжает калечить родные скалы Снежной. Но потом он получает интереснейшее задание, и его глаза вновь вспыхивают синим пламенем азарта, и вновь в них плещется жизнь. И, пусть по началу Ли Юэ и кажется ему скучным местом, кто бы мог подумать, что здесь он впервые встретит ту-единственную, которую искал всю свою жизнь. Когда он видит её в первый раз, ему хочется плакать от разочарования. Неужели это действительно он — почётный рыцарь, звезда всего Мондштада, человек, спасший целый город от Ужаса Бури и от покровительства Фатуи? Он чертовски сильно разочарован во всех: в драконе, который, очевидно, был по размеру не больше зайца или, на крайний случай, кабана; на Мондштад, который с чего-то вдруг благоговеет перед юной девушкой, называя её рыцарем; и, черт побери, на агентов Фатуи, потому что те явно что-то перепутали — эта девчонка ему и до плеч-то не достанет, не то, что дракона не убьёт (или что она там с ним сделала). Она — типичная юная леди, которой в пору учиться каллиграфии и вышиванию, поливать цветы и, быть может зачитываться романами. Она совсем не тянет на воина. Однако Тарталья давится своими же мыслями, впервые видя её в бою. Сердце на секунду замирает, и он ощущает восторг. Он обязан вызвать её на дуэль! Сойтись с нею в честном, горячем бою; её меч против его лука, непокорный ветер против бушующих брызг воды… не это ли предел мечтаний? Но, к сожалению, думает он, это подождёт; сначала ему нужно втереться к ней в доверие, а потому… — Пригнитесь, юная леди! Она кажется ему идеальной: её меч, её осанка, манера держаться — все в ней восхищает его. Её клинок двигается то плавными пируэтами, то резкими взмахами, очерчивая прекрасные и смертоносные линии в пространстве. Воздух в ладонях закручивается в тугие спирали, отправляя противника в нокаут, и Чайльду думается, что теперь в жизни появилась новая цель: ему просто до дрожи хочется подраться с ней. Он всю свою жизнь мечтал найти себе врага. Того, которого он не смог бы забыть. Возможно, кто-то сказал бы, что у него слегка странные мечты — ну, имелись у него нездоровые предпочтения, конечно, но что уж тут поделаешь? Теперь он видел в Люмин исключительно воина. Того, которого победить действительно приятно, а проиграть — не стыдно. Она танцует с мечом по полю боя и явно себя сдерживает, стараясь не нанести противнику серьёзных ран — в ней сливаются гуманность, добродушие, понимание, мудрость, а ещё всесокрушающая сила. Она всегда такая мягкая с людьми, не щадит только монстров, и Тарталья невольно задумывается, к какому же типу относится он. «Тебе ведь тоже скучно, не так ли? Не устала бороться с теми, кто тебя недостоин?» — мысленно спрашивает её Чайльд. Ему страсть как хочется вызвать её на бой. Уж он-то сумеет устроить ей прекрасное развлечение. В нем вспыхивают жар и предвкушение — он точно знает, что они схлестнутся в поединке, и тогда-то он наконец насладится пламенем достойной битвы. Он пишет письма домой, и невзначай упоминает о том, что, кажется, наконец-то нашёл себе прекрасного врага. Рассказывает о его желании подраться с ним, хотя его семья не разделяет его любви к битвам. Письмо приходит ему через пару дней от Тони: «Дорогой братец, Лучше бы ты нашёл себе девушку. Ты никогда не думал о том, что, возможно, для хорошей и счастливой жизни тебе не хватает именно девушки, а не врага? Тоня» Но он не видит ничего привлекательного в девушках. Он привык жить яростной схваткой, опаляющей душу стратегией боя, когда в ушах стоят крики и скрежет металла, когда в шею томно дышит опасность (а не какая-нибудь дама). Куда милее ему опьяняющий триумф победы, нежели ласковая женская любовь. И единственная девушка, с которой он желает познакомиться поближе — Люмин. Он, как-бы между делом, отслеживает её, подлавливает в людном переулке близ Северного Банка и зовёт поужинать. Ему правда любопытно посмотреть на неё в обычной жизни — что она за человек, откуда она, чем занимается, где училась владеть мечом. Она нехотя, но соглашается, и, на удивление, оказывается очень приятным собеседником. Она умная и не лезет за словом в карман, не ведётся на его льстивые медовые речи, соблюдает осторожность, но все равно продолжает беседовать с ним. С каждой минутой она кажется ему все привлекательнее. Он точно знает, как должен выглядеть его идеальный враг, и он мечтает, чтобы она заняла это место. Он внимательно смотрит в её глаза. Тарталья нашёл то, что искал так долго. И он неимоверно счастлив, когда день их битвы наконец настаёт. О, как она хороша! Её меч острый, а ветер хлесткий. Они сходятся, как две противоположности, их схватка — чёртова коллизия, и Чайльд ликует. Он не хочет убивать её — о, нет, он не отпустит её так просто. Она сводила его с ума так долго, и уж точно задолжала ему хорошую битву. Она так изящна. Две полоски ткани странного плащ-шарфа развеваются за её спиной как крылья мотылька, она плавной походкой обходит зал, направляя острие прямо на его грудь. Её глаза горят огнями тысячи солнц, и у него захватывает дух. Он хочет быть как можно ближе к ней, полностью вдохнуть её силу, хочет услышать, как зазвенит его клинок, встречаясь с её мечом. (А ещё он ловит себя на мимолетной мысли, скользящий по краю его сознания, что он был бы не прочь прижаться губами к пульсирующей венке на её шее, естественно, чтобы позлить её, чтобы она сражалась с ним в полную силу, не сдерживала себя. Но такое поведение кажется ему абсурдным и совершенно не похожим на него). Поток воздуха соскальзывает с её меча, как его продолжение, и за свою мимолетную глупость Чайльд поплатился глубоким порезом на бедре. Она входит во вкус, и его это веселит, как ребёнка веселит новая игрушка. Он счастлив и удивлён. Он почти забыл, каково это — когда тебя ранят. Что ж, ему приходится вспомнить, что это довольно-таки больно. Их битва схожа с диким, безудержным танцем, и их только двое, и она всецело посвящает свое внимание только ему. Он натягивает тетиву, и стрела летит ей в плечо, но она взмахивает мечом, рассекая её на две равные половины, и у Тартальи перехватывает дыхание от её мастерства. А потом… что ж, он использует Глаз Порчи, его личное Грязное Наследие. Ему почти грустно, ведь это означает апофеоз их занимательного времяпрепровождения, потому что она вряд ли устоит перед таким могуществом. И все же… Ох, черт. Она справляется. И мало того, что справляется, она одерживает сокрушительную победу. Внутри все останавливается, когда он понимает это. Осознание даётся с трудом. Его не побеждали уже очень, очень давно. За всю свою жизнь, наполненную нескончаемыми поединками, он смог бы по пальцам пересчитать все свои поражения, даже если б несколько из них отрубили. Он выложился на полную, даже использовал свою форму духа. Его мозг лихорадочно старается понять, где же он допустил ошибку. Он был так силен, невероятно силен, но она… его сердце пропускает пару болезненных ударов. Она выиграла. Он клянется себе, что вызовет её на повторную дуэль, один-на-один, тет-а-тет. После всего этого вихря событий, произошедших в Ли Юэ, им обоим требуется длительный отпуск, однако, они оба его, конечно же, не получат. И все равно, не смотря на раненное бедро, вывихнутое плечо, огромное количество ушибов да мелких царапин, и, кажется, сломанное левое запястье, Тарталья находит в себе силы и время, чтобы поймать её, и, даря букет красивых ветряных астр, извиниться. Он объясняет ей ситуацию, говорит, что их обоих выставили дураками, и просит прощения. Люмин долго молчит, смотрит на протянутый букет, а потом устало вздыхает и принимает его. — Значит, ты прощаешь мне мой ужасный поступок? — со скромной надеждой в глазах спрашивает Чайльд. Люмин смотрит ему в глаза со всей своей мудрой добротой. — А как я могу не простить тебя? Я понимаю тебя, Чайльд. Я знаю, каково это — любить то дело, которым занимаешься. Пусть это занятие даже… такое. Ты прекрасный боец, к слову, — произносит она, и тут же добавляет с хитрой улыбкой и блестящими глазами: — Особенно, когда не валяешься побитый у моих ног. Эти слова распаляют его, он возмущён и восхищён ею, и, не долго думая, вызывает её на спарринг. Она охотно соглашается, и ещё ни одна новость за этот день ни была настолько приятна. Они говорят о чем-то ещё почти час, и Чайльду хорошо на душе — впервые за долгое время. У него есть прекрасный враг, которая торжественно пообещала ему, что они ещё раз сразятся. Их спарринги становятся почти традицией. Раз в неделю, в воскресенье, с самого раннего утра и до позднего вечера они бьются. Он спешит на их заветное место, живёт от воскресенья до воскресенья, приходит настолько рано, насколько это возможно. Люмин тоже никогда не опаздывает (и ему до безумия хочется верить, что ей тоже нравится этот их маленький обычай), приходит ровно в означенный час. Паймон витает где-то поблизости, уже не обращая на них внимания, хотя по началу вечно ошивалась под ногами, норовя вцепиться Тарталье в волосы при любой возможности. День пролетает незаметно под едкие комментарии Люмин по поводу того, что он, видимо, драться совсем разучился, если проигрывает ей уже пять раз подряд. Чайльд рычит — и стремглав бросается ей навстречу, отбиваясь, нападая, меняя стратегию вновь и вновь, пытаясь сбить её с толку. Выходит безбожно плохо, и он радуется — ему есть, чему учиться. Закатное солнце блестит в её волосах, отражается на мече тонкой полоской света, что есть сил рассекающей воздух. Разгоряченные щеки пылают. Чайльд ловит себя на мысли, что она чертовски красива, когда рвётся на него вот так вот — с оружием в руке и сверкающими глазами. Он очарован. Оказывается, красива может быть не только битва. Но, с другой стороны, Люмин — само воплощение яростного боя. (Она умеет быть врагом, хотя большинство считают её другом) Их схватка переживает грандиозный апогей — и, выиграв ещё один, шестой, поединок, Люмин валится с ног на сырую траву. Он приземляется рядом, и они громко дышат в унисон, чувствуя, как бешено колотятся их сердца. Завтра будут болеть мышцы, и придётся вновь ждать целую неделю, прежде чем они вновь встретятся. Однако, в этот раз, перед прощанием, Тарталья слегка колеблется. Ему не хочется вновь терять её из виду на целых семь дней — ему кажется, что без её внимания он чахнет, как цветок, за которым не ухаживают. — Юная леди? Не хочешь ли поужинать? Я угощаю. — Выпаливает он, смотря на неё с несвойственным нетерпением. Он нашёл себе идеального врага, и он не собирается отпускать его так просто. Люмин соглашается, и он сдерживает порыв радостно улыбнуться. Невольно он начинает задумываться, что иметь врага — это то же самое, что иметь слишком уж хорошего друга. Хотя их отношения не были близкими, они явно не были плохими. Однако, Чайльду нравится это. А ещё он думает о том, что просто общаться с ней ничем не хуже, чем воевать — особенно интересно с ней спорить. Любое событие рядом с ней оборачивалось негласным соперничеством — кто дальше, кто выше, кто быстрее. Успех переменчив: Тарталья был богаче, но Люмин лучше управлялась с планером (словно у неё с рождения из спины росли крылья); он владел почти всеми видами оружия, в то время как она была неразлучна лишь со своим клинком; они оба одинаково хорошо умели нравиться людям, и тут была ничья. Так продолжалось во всем и до бесконечности. Он цеплялся за нескончаемую борьбу, как за спасительный луч света. Не скрывая, он пишет о Люмин во всех подробностях (родным кажется, что скоро он вышлет им все её параметры, рост, вес, гороскоп на ближайшие пять лет и группу крови), на что Тоня отвечает ему, что: «…братец, ты, конечно, умом не особо блещешь, но неужели ещё не догадался, что она — не враг?» Чайльд обижается (не в серьёз, конечно), потому что, во-первых: умом он, как раз-таки, блещет, а во-вторых: кто Люмин для него, если не враг?.. Ответа на этот вопрос у него нет.

Устав скучать у края ямы и держаться в седле, Я озверел от неумелых атак. Я по следам бегу, упрямо припадая к земле, Ищу тебя, о, мой единственный враг.

Но однажды происходит то, чего он предвидеть никак не мог: во время очередной их схватки, в самом её эпицентре, Люмин, подойдя почти вплотную, спотыкается о его шарф. Чайльда резко тянет вниз, так сильно, что он не успевает сообразить, что происходит. Он стремительно теряет равновесие, она поскальзывается на мокрой траве, и они падают друг на друга. Его голова впечатывается в её лицо, их губы едва заметно соприкасаются. Секунда, не более. Мимолетное прикосновение ни в какое сравнение не идёт с жёсткими ударами, которые они наносили друг другу секунду назад, однако… Почему именно оно так сильно и прочно отпечатывается в его голове?.. Ох. Черт. Люмин краснеет, и говорит что-то неразборчиво тихо, отводит взгляд, стараясь не смотреть на его удивлённое лицо, находящееся прямо перед ней. Его колено упирается в землю между её ног. Тарталья не спешит вставать. Его руки локтями прижаты по обе стороны от её головы, его взор устремлен на тоненькую венку у неё на шее. Он поднимает свои глаза и на секунду сталкивается с её. Её щеки вновь горят, и они оба замирают. Его глаза со всей серьёзностью смотрят на её лицо, потому что Чайльд, мать его, пытается осознать произошедшее. Сердце колотится так сильно, что она, наверное, слышит это. Воздух между ними такой плотный — он кожей ощущает жар. Все чувства вмиг обостряются до предела, он слышит её дыхание, её мимолетный аромат цветов и пыли, видит ее плавный изгиб ключицы… Момент оказывается упущен, потому что до него доходит, в каком они положении, и он вскакивает, быстро протягивая руку, чтобы помочь ей подняться, ведь негоже джентльмену оставлять даму валяться на траве и дальше. Он переводит все в шутку, и она облегчённо эту шутку поддерживает. Они прощаются и расходятся — на этот раз быстрее, чем когда-либо. Когда Тарталья достигает своей временной квартиры, он замечает, что бежал. Рывком он открывает дверь, рывком закрывает её, и, отстегивая с плеча фибулу Предвестника вместе со злополучным шарфом, падает на пол. Сердце бьётся о кости, моля пощады, и он закрывает горящее лицо руками. Какого черта там произошло? Почему он так растерялся? Какого черта ему так нравился мимолетный сияж её губ? Почему ощущает себя так, словно ему снова тринадцать? Почему не знает, что ему теперь делать? Но он точно уверен, что хочет это повторить, во что бы то ни стало. Обязательно. Ведь, оказывается, прижиматься всем телом к своему врагу очень даже приятно не только во время боя.

Меня всесильем при рожденьи господь бог отравил, А я страдаю, как последний дурак. Я умираю в пустоте неразделенной любви, Я жду тебя, о, мой единственный враг. Я жду тебя, о, мой возлюбленный враг.