След ладони на плече

Чувство вины и засевшее где-то под сердцем чувство боли отпускать не собирались, и дело тут не только в малом промежутке времени, что прошёл с того момента, вовсе нет. Из раза в раз он задавался вопросом, почему был настолько слеп и не видел то, что, явно, видели остальные. И вот, когда уже кажется, что понемногу начинает отпускать и он перестаёт просыпаться с до боли знакомым образом перед глазами, происходит то, к чему он морально был совершенно не готов. След заживать начинает. «Пропадать», – с истеричными нотками поправляет сознание. Дин с ним полностью согласен. И с истерией тоже. Где-то в глотке бьётся сердце, готовое вырваться, выплеснуться алой кровью вместе с охватившим отчаянием. Дрожащие пальцы впиваются в края раковины, стоящей напротив зеркала, не разбить которое удаётся с чудовищным усилием воли. Кажется: сожми пальцы чуть сильнее – треснет керамика, поползут по ней трещины. Винчестеру плевать, он своих мыслей не слышит, собственной дрожи, распространяющейся по всему телу – тоже. Осознание бьёт под дых. Наличие ожога означало, что он ещё жив. Теперь даже этого не было. Нервный смешок сам вырывается из груди. На что он вообще надеялся? На слепую веру? Бесполезно. Бесполезно и глупо. В пустоту утащили двоих, одного – косвенно, но по ощущениям именно так. Утащили, забрали, сковали. Вынудить себя выйти из ванной вышло не сразу, оторваться перед этим от раковины – ещё дольше. Плечо ноет и жжёт, но это жестокая шалость разума, которой Винчестер верил. Пусть болит что-то помимо его искалеченной души, так хоть немного, но проще. Какое-то время прошло как вакууме, его оболочка пыталась функционировать, выполняя базовые нужды, и то, не всегда. Когда сил на это хватало. Ожог медленно пропадал, идею, граничащую с селфхармом, он гнал куда подальше. Раздирать, чтобы остался шрам, было не то, что глупо – опасно, мало ли что произойдёт. Не для этого он отдавал свою жизнь. В голове пронеслась ехидная усмешка: "Ты думаешь не о собственной безопасности, а о том, что Кас отдал за тебя жизнь и не хочешь, чтобы его жертва была напрасной, хотя на деле ты и гроша не стоишь". Дин согласен с этим. С каждой частью этой мысли. Решение пришло спонтанно, когда взгляд, зацепившись, пробежался по симпатичной брюнетке, руку которой обвивала змея ярко-красного цвета. Доли секунд казалось, что она настоящая, а потом будто бы вспышка пронзила: тату. И прокралась назойливая мысль в голову, как бесящий жук, пробравшийся в квартиру и выдающий себя только назойливым жужжанием, и то, вычислить его местоположение не удаётся ни разу. Винчестер с этим смиряется и поддаётся этому, как ослеплённый идиот, которому смертельно и одновременно жизненно необходимо сделать это. Оставить след, хоть какое-то напоминание, помимо того, что останется на подкорке сознания до самой старости и будет напоминать. Болеть не перестанет, только ослабнет, притупится и станет ныть, почти незаметно. Сложности возникли с подбором мастера, на такое не соглашался никто. Мало ли, отвечать ещё за повреждения придётся, им такого не надо. Дин сначала сдержанно раздражался, а потом бесился, напоминая себе и всем вокруг ребёнка, которому родитель не покупает злополучную игрушку. И когда уже хотелось психануть, одна девушка согласилась. Условия санитарии и гигиены оставляли желать лучшего, но у Винчестера не оставалось выбора. Либо тут, либо нигде и никогда больше. А он отступать не привык, особенно когда цель так близко. И сначала всё было хорошо, вышло абстрагироваться от ощущения иглы, часто-часто проникающей под кожу. Ближе к концу начало лихорадить. Связано ли это с условиями, его и так никудышным состоянием или раздражение и так повреждённого участка, Дин понять не в силах. Тем не менее, он молчал, ничего не говорил. Девушка заметила его состояние только когда закончила, её голос Винчестер слышал, как сквозь толщу мутной, грязной воды. Даже обрывки её речи услышать не удавалось, на что, в общем-то, теперь было плевать. Ощущение того, что он вот-вот вырубится, не покидало, а ему будто бы всё равно: на губах появилась улыбка, кривая, но всё-таки. Плечо ныло и болело, но вместе с этим по телу распространялась такая странная эйфория на грани мазохизма. И сопротивляться этому не было ни сил, не желания... — Зачем? – в голосе Каса грусть, на губах лёгкая улыбка и усталость в глазах; бархатистыми подушечками пальцев он обводит чёрный контур, прежде чем опустить ладонь на него, чуть разводя пальцы. Татуировка идеально повторяет контур его ладони. Единственный вопрос мягко вытаскивает из клубка, сплетений мыслей и воспоминаний. Винчестер не торопится с ответом, молчаливо обводя его тело ласковым взглядом зелени своих глаз, как ветки деревьев в многочисленных стихотворениях нежно укрывают пришедшего отдохнуть путника. Его ангел нашёл приют в его сердце, теперь и на простынях его кровати. Теперь на шее виднеются следы частых засосов, спускающиеся к ключицам. Яркие следы от укусов там же, ещё пара – в районе груди, пара спрятались между сведённых ног, на внутренней стороне бёдер, если точнее. Везде – метки, оставленные Дином. Винчестер давно и навсегда помечен им, теперь и его очередь. Утром или, что вероятнее, днём он сможет вдоволь полюбоваться своим ангелом, возможно, ещё спящим. — Грустно без тебя. Тоскливо, – голос хрипит от эмоций, от того, что хочется сказать. А выдать смог только эту горстку слов, из вселенной того, что вертелось на языке. Но Кас улыбается, теперь уже тепло, искренне. Так, что мысли просачиваются сквозь образовавшуюся сетку в сознании, став теперь не нужными. И спадает всё то, что тяготило ранее ноющей болью в сердце, и дышать как-то легче, проще стало. Небо в родных глазах, переливающееся всеми своими оттенками одновременно, вытащило из крепкой клетки, как и когда-то из цепей и вечного мрака. Ангел накидывает одеяло на свои озябшие плечи, придвигается ближе, делясь кусочком тепла. А потом и вовсе устраивается на коленях Дина, носом в ключицы тычется, сопя удовлетворённо с прикрытыми глазами да обвивает его руками. Винчестер поправляет одеяло, гладит его по лопаткам и спине, чувствуя два кривых, почти идентичных шрама – плата за жизнь, теперь полностью человеческую, без возможности вернуть всё обратно. Кастиэль в своём выборе не сомневался ни на мгновение. Дин же согревает своё уже мирно спящее счастье, что опустило подбородок на его грудь; пропитываясь этим ощущением, как лечащим светом. И ведь действительно легче становится. Из окна в комнату начали прокрадываться первые лучи рассветного солнышка, оставляя ярко-жёлтые следы на светлой стене и мягком ковре на полу. В этом луче мирно танцуя летает пыль, но танец и свет будто бы специально избегают двух людей. Нечего их тревожить, пусть теперь по-настоящему отдыхают. Они заслужили.