Потолок. Жёлтые стены.

Потолок. Жёлтые стены, будто солнцем поцелованы. Оно, к слову, давненько прячется где-то, намеренно ли, чёрт знает. Юнги вот, намеренно задевает огрубевшими пальцами струны гитары, лежащей около кровати, с которой лениво, почти мертво свисала его рука. Мысли плывут куда-то вниз, на ковёр, возможно. Возможно, в соседнюю комнату, где Ким Тэхён проживает. Но если было бы так, то вероятно, он слышал бы его мысли и не было бы всё так печально. Но Юнги если не умирает от тоски, то мучается точно, ибо сосед игнорщик, а у него мания внимания подступает к горлу и всё на этом. Аут. Он изредка стучит в стенку, ждёт ответа, играет выдуманные песни за полночь и при встрече не может отвести глаз. От Тэхёна сложно оторваться и сконцентрироваться на чём-то ином. Почти за гранью допустимого, в принципе. «Покажите мне человека, который делал стены общежития. Я ему хребет сломаю» – такое сообщение отправляет Тэхён своему другу и одногруппнику Чон Хосоку. В ответ тут же приходит (Ким слышит смех и ухмылку старшего) «Опять сосед?», и он бросает злой, полный ненависти взгляд на стену, за которой живёт тот, кто мешает, просто напросто, жить спокойно. Тэхён встаёт с кровати, на которой до этого надеялся немного поспать, но его "добрый" сосед опять начал терроризировать свою гитару; пусть даже тихо, но нежные уши Кима слишком восприимчивы к звукам, а если дело касается Мин Юнги, то все органы чувств и восприятие окружающего мира обостряются. И вообще, Мин Юнги - это тот фактор, который, по-сути, никак не мешает в жизни, но Тэхёна буквально выводит из себя малейший намёк на присутствие старшего поблизости. Ким стучится в ненавистную дверь ненавистной комнаты с ненавистным соседом, стискивая зубы и мысленно приказывая себе быть сдержанным. Никто не может его вывести из эмоционального равновесия так, как это делает тихий и незаметный сосед. Слух улавливает звук соприкасающихся костяшек о дерево и Юнги хватает лишь на протяжное мычание в качестве приглашения, приветствия и всего последующего. Он видит знакомые черты и теряется. Ким Тэхён здесь и всё приобретает своеобразный смысл. Стены жёлтые со смыслом, гитара на полу и тиканье часов со смыслом, тоже. — Ну что? Что, снова? Тэхен перешагивает через порог, не отпуская ручку двери и сильнее её сжимая, словно перенося своё раздражение и злость на неё. На лицо еле-еле натягивается улыбка. — Я не могу уснуть. Будь добр, перестань играть. Тэхен смотрит на Юнги сверху вниз и ему кажется, что тот слишком маленький. Слишком простой. Слишком... Ким трясет головой, чувствуя новый непонятный прилив злости. Но на Юнги ли? — В общем. Да. Не играй. Юнги не хочет даже задумываться о том, что причина бессонницы Тэхёна – он сам. Мысли об этом обжигают, плавят, заставляют чувствовать опять же слишком многое. Ненависть к себе, некую лесть, и снова же обретение новых смыслов. У Тэхёна губы цвета королевского коралла. Он на самом деле, хочет так много сказать, что даже страшно. Страшно, ибо сонный, лохматый, одетый в мягкую, наверняка пижаму Тэхён не поймёт. Никто не поймёт, ни только он. — Я играю, зная, что тебе нравится. Если бы был уверен в обратном, то никогда бы более не коснулся струн, — отвернувшись к солнечной стене, сводя глаза на не ясном пятне, проговаривает он. И кажется, будто его слова звучат слишком громко для этой вселенной заключённой в общажной комнате. Ким хмурится и закусывает нижнюю губу. Ответ ошарашивает, но сдаваться он не собирается: теперь желание добиться того, чтобы старший перестал играть, становится делом принципа. — Почему ты уверен, что мне нравится? – еле контролируя рвущуюся наружу ехидность, спрашивает он, скользя взглядом по чужой фигуре, и внезапно несдержанно зевает, едва успев ради приличия прикрыть ладонью рот. Атмосфера в комнате внезапно становится мягкой и тягучей как кисель. — Не забывай, что стены – картон. Я слышу то, как ты время от времени отбиваешь ритм моей мелодии пальцем по столу. Слышу, как застрявшие ноты в голове, напеваешь. Я везде узнаю свою музыку, Тэхён-а. Не представляешь, насколько сильно твой голос её украшает. Палец скользит по еле видным узорам на стене. Чёлка на глазах. Ритмичный стук сердечной мышцы в ушах. Ему до боли страшно всё это говорить. Но именно сегодня это сделать нужно, ибо дальше – неизвестность. Дальше – что-то за гранью, а сейчас Тэхён здесь и смысл тоже. — Это не так. – Тэхён отшатывается: его словно ударили. —Тебе кажется. Казалось. – Он нервно усмехается, внезапно ощущая непонятную слабость и беззащитность. — Когда ты играешь я надеваю наушники, чтобы не слышать то, что ты называешь музыкой. Сердце начинает быстрее биться, во рту пересыхает. Ким чувствует, знает, что это не то, что он должен был сказать. Пусть Юнги его раздражает, бесит, но он з̶̶н̶̶а̶̶е̶̶т̶ догадывается, как тому важна музыка. Юнги кротко кивает. Всего лишь кивает, но кто бы, чёрт возьми знал, на сколько звонко разбивалось терпение. Тэхён невыносим. Тэхён – это бесконечное множество разочарований; вселенских страданий и омут, в котором тонуть без надежды на выживание. Тэхёна хочется обнять или что ещё делают с людьми, которые злятся от недостатка заботы? Юнги, на самом деле, не знает. Он не знает зачем медленно, разминая суставы поднимается с постели, зачем опустив голову подходит к стоящему у двери. Зачем кладёт подбородок на плечо и обвивает поверх локтей тело чужое? Он. Не. Знает. Тепло. Это первая ясная мысль, которая приходит на ум Тэхёну. Ноги словно наливаются свинцом, пригвождая к полу, руки безвольно свисают вдоль тела и, благодаря Мину, ещё и прижаты к нему. Не это Тэхён ожидал. Не к этому он готовился. А готовился ли он к чему-нибудь? "Что я тут делаю? Что он делает?" — Ты... Пахнешь солнцем. Проходят несколько секунд, прежде чем Тэхён понимает и осознает то, что он сказал вслух то, что сказал. Его щёки тут же становятся алее самой алой розы, сердце перестает биться; остатки здравого смысла кричат "Беги!", а душа, которая, словно цветок после бури, раскрылась, тихо и робко просит остаться. Лёжа на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку, Тэхён впервые хочет вернуть время назад. Впервые жалеет о том, что послушал голос разума.

***

Весна по вечерам тёмно-синего цвета с серым небом, напоминающим жестяную крышку от кастрюли. Юнги честно, без прикрас, варится в подобной. Солнце уже почти смешалось с горизонтом, утратило свой свет и имитацию тепла. «— Ты... пахнешь солнцем» У Юнги уголки губ в нервном тике, то ли, конвульсивно дёргаются. Горько. Дрожь по коленям от холода, и он судорожно бегает взглядом по серому пейзажу, по снегам. Неужели он больше не может делать музыку для Тэхёна? Да, это было бы крайне невежественно, а ещё точнее – глупо, бестактно. Юнги делает себе же хуже, давит себя мыслями о худших вариациях их недавнего расставания. Но на самом то деле, Тэхён просто ушёл, а Юнги просто попрощался со спокойным сном. Это невыносимо. Знать, чувствовать, пропускать через себя осознание того, что послание твоего сердца не воспринимают как что-то стоящее внимания. «Когда ты играешь, я надеваю наушники». Юнги горько до сжатого фильтра в зубах; до чёрных мешков под глазами; до солнца – прекрасного, чудного и обратно. Возвращаясь в общежитие из магазина, Тэхён, по мере того как приближался к пункту назначения, всё сильнее натягивал на глаза капюшон лёгкой ветровки и чаще повторял про себя как мантру "Только бы с ним не встретиться". После его... побега, Юнги больше не играл. Он словно исчез. Ким даже ходил к смотрителю общежития, спрашивать о том, не переехал ли Юнги в другую комнату? Постучать в соседнюю дверь не хватало смелости. Не было слов.  "Имея, не ценим, потеряв - плачем". Эта фраза, ранее серая и ничего не значащая, обрела краски. Настолько яркие, что они не позволяли нормально видеть, слышать, чувствовать... И жить. Юнги бы и рад не видеть Тэхёна в пяти метрах от себя, рад бы вообще не видеть ничего, только бы не ощущать столь синюю тоску. Тот медленно, но верно приближается. У Юнги сердце сжимается в такой же геометрической прогрессии. Проигнорировать и в этот же раз? В сотый или какой там уже? Так не пойдёт, ибо душит отнюдь не галстук. — Ты не помнишь во сколько завтра первая пара? – вскидывает руку он и сразу же сжимается под чужим взглядом. Слишком это всё для него. Аритмия без диагноза; депрессия без заключения врача. Насколько сильно Мин Юнги любит драматизировать? На столько же, на сколько Ким Тэхён – делать больно. У Кима сердце замирает от внезапного вопроса. По равнявшись с Юнги, он останавливается, смотря под ноги. — В десять. Он сам пугается своего голоса: сиплый, сдавленный. Тэхен сжимает в руке пакет, в котором лежат клубничный и мятный коктейли, хочет идти дальше, как можно скорее оказаться в своей комнате, но ноги, как и в тот день, не слушаются. Тот день... Голова сразу начинает кружиться, перед глазами всё плывёт. — Ты больше не играешь. – Он, понимая, что выглядит жалко, поднимает голову и делает маску равнодушия, которая почти сразу разбивается. — Даже нет, не так. Тебя вообще не слышно. Голос предательски начинает дрожать. — Я даже подумал, что ты съехал. Юнги передёргивает. Ветер поднимает белокурые пряди волос, и руки ползут в карманы. Он чувствует всем телом дрожь чужого голоса, пропускает его через себя и пытается запомнить каждый надлом, заминку. Ему важно помнить всё, ибо большего смысла, чем в Тэхёновых словах, он нигде не видит. Не хочет видеть. Ком в горле тяжелее мыслей по ночам, а это уже ни в какие ворота. — Я не хотел мешать тебе. Я слишком сильно напрягаю тебя, так? — мнётся на месте, шмыгает красным носом и желает исчезнуть вместе с солнцем, что там, медленно на сегодня умирает. Голос дрожит и Юнги поджимает губы, истерзанные вновь. — Я слишком навязчив. Прости, пожалуйста, Тэхён-а. Если бы Юнги мог впасть в состояние полного эскапизма, то воспользовался этой возможностью прямо сейчас. Горько до мурашек по рёбрам, что ранят шипами роз нежную кожу под футболкой. Глаза Тэхёна не хуже справляются с этим заданием. Они переливаются драгоценными камнями, на которые у Юнги никогда не хватит средств. Но и этих же средств к существованию без них, так же не нет. Складывается ощущение, что у него вообще без музыки и нет больше ничего в жизни. Только музыка. Только чудесный Тэхён. Не менее. Блондин свои волосы пятерней забирает назад и бросает бычок в ручей под кедами. — Моя музыка – красивое признание. Если говоришь, что тебе она нравится, значит принимаешь послание. Юнги триггерит от собственных слов; становится сладко на языке. Ужасно. Он шагает к ржавенькой двери, но перед тем, как коснуться ручки, оборачивается. — Хочешь послушать самое искреннее из них? Солнце лишает город своих лучей. — Хочу. Тэхён смотрит пронзительно в миновские глаза, словно хочет прочитать чужие мысли. Ему чудится, что это какой-то коварный план, которому Юнги следует с того самого момента, когда взял в руки гитару. Вот только план чего? Если захвата доверия, мыслей и, в конце концов, сердца, то он работает. Работает так четко, что оказать сопротивление невозможно. Тэхён пытался. Не получилось.