Не бери

То было самое ужасное решение в жизни, впрочем, столько их было, что можно даже топ не составлять, они все были ужасны. Кажется, сейчас в темноте пустой квартиры набирать его номер ещё одно из таких поступков, которые заставляют себя ненавидеть ещё больше. Он только и может прижаться к стене и шептать, заплетающимся языком. — Не бери, не бери, не бери, пожалуйста, Лёш, не бери трубку. И там, на другом конце Москвы, по ту сторону телефонной линии Хесус переваливается с боку на бок, сонно смотрит на светящийся телефон, который даже на беззвучном зовёт сквозь сон, разрывая барабанные перепонки. Он замирает сразу, увидев фото на абоненте, рука чуть вздрагивает. Время четыре утра и это именно то, что он не должен делать, но Хес оборачивается мельком на всё ещё спящего парня на другой половине кровати и выходит в коридор, прижимает мобильник к уху. — Алло. Вова вздрагивает, в темноте даже через телефон его голос в самое ухо, будто он рядом, можно прижаться щекой, и он прижимает ближе трубку, чтобы слышать каждый выдох в тишине. Он не верил, что тот ответит, что звонок вообще пройдёт, что он не вычеркнут из жизни заблокированным повсюду абонентом. Раз, два, три, клади трубку, он тебе ничего не скажет, чего ты ещё не знаешь. Но Хесус упорно ждёт, слышит и сопение, нервные вздохи, готов поспорить, что тот кусает губы, собираясь с силами, и старается не вспоминать, как он эти губы зализывал, любил, такие родные. Он почти что скатывается по стенке, желая услышать его голос и не слышать больше никогда. Пьяный мозг ничего не соображает, хочется сказать так много, но говорить ничего нельзя. Вова сползает на пол по стенке, бутылка, всё это время сжатая в ладони, звякает об пол. — Хес… Хесус закрывает глаза, едва не прося хоть ещё слова, ещё бы раз услышать. — Вова. Я больше не люблю тебя, я люблю другого. — А я люблю тебя, всё ещё. — Прекрати. — Лёш, приезжай. — Нет. — Пожалуйста. — Ты бросил меня. — Я уёбише, Хес, но я люблю тебя. — Ты хотел быть нормальным, так будь. — Пожалуйста, без тебя я больше не смогу. Приезжай ко мне. — почти умоляет Братишкин в отчаянии. Хесус собирает в голове все причины отказаться, но невозможно слышать дрожащий голос Вовы и просто отказать. Бросить трубку, не отвечать больше на звонки, забыть этого человека. — Хес? — Я приеду. — Спасибо. Хес кладёт трубку, стыдясь собственной слабости, уступчивости, своей любви к тому, кто предал его чувства. Он тихо возвращается в комнату, чтобы одеться, старается не разбудить, но тот похоже уже не спал. — Уходишь. — не вопрос, а скорее утверждение. — Да, есть дело. — Хесус не может обманывать его, это нечестно. — Прости, я… — Знаю, к нему идёшь. — Илюш, просто он бывает таким слабым. — Можешь ничего не говорить, я всегда знал, что не смогу заменить его. Ты бы вернулся к нему, но я не думал, что так скоро. — Мазеллов едва слышно шмыгает носом и пытается спрятать расстроенное лицо под одеялом. Хесус садится рядом с ним и хочет чмокнуть в лоб, но Илья отворачивается. — Если скажешь мне не идти, я не пойду. — Ты уже решил, что пойдёшь. Нет смысла притворяться, будто ты к нему больше ничего не испытываешь. Не обманывай ни меня, ни себя. — Прости. — Хес берёт его за руку и хмурится. — Не ты порвал с ним, я всё понимаю. Блять, иди уже! Хесус кивает, ему ужасно мерзко от себя, обидно, гадко, он поступил отвратительно, завязывая новые отношения так скоро, просто потому что Илья был влюблён, был рядом, был добр. А теперь он предаёт его, ради Вовы, а стоит ли он того? Вова… Хес одевается быстро, даже не заморачивается башней, что вообще ему не свойственно. Такси еле прётся через сугробы, завалившие Москву, хоть выходи и иди пешком сквозь летящий прямо в лицо снег. У него всё ещё есть ключ от квартиры, висит в связке вместе со всеми, ключи от его квартиры Вова тогда бросил ему в лицо, промазал, те звякнули об стену и кажется так и лежат на том самом месте за креслом на кухне. В квартире темно и тихо, хотя Хесус ожидал орущую повсюду музыку, он холодеет, разглядев в коридоре сидящего у стены Вову, но быстро замечает сверкнувшую в свете лампочки из прихожей бутылку, тот просто перепил и вырубился. Может ему и не стоило приезжать? Утром бы проспавшись Вове напомнил об этом разговоре лишь исходящий звонок в телефонной книге. Хес садится на корточки рядом с ним, не может удержаться от того, чтобы сжать его запястье, нащупывая пульс, всё с ним в порядке. И что с ним делать? Донести до спальни у него точно не получится, даже проверять, рискуя своей спиной, не станет. Вова спит мертвецки, но словно почуяв тепло рядом заваливается на Хесуса, тот садится к нему, укладывает на своём плече и прижимается щекой к его макушке, прикрывая глаза. Хес так скучал, столько думал, мучился, чтобы забыть и сейчас перечёркивает все старания по одному его зову. Бесчестный Братишкин обхватывает его руками за торс и бормочет что-то, причмокивая губами. — Лёша. — удаётся разобрать прислушавшемуся Хесу, и, чёрт, ради такой хуйни, он готов терпеть все заскоки этого идиота. Утром… Он не знает, что будет утром, наверное, он скажет ему, что не любил никого так же сильно, как его долбаёба родного. Или уйдёт прямо сейчас, отцепит его тёплые руки, бросит пьяную тушку на полу, удалит с телефона исходящий звонок, если он до сих пор не поменял пароль, и будто он никогда не приходил, может только оставит на тумбочке ключ, чтобы не было соблазна вернуться. У них точно будут болеть спины, после такого неудобного сна, но будить Вову раньше времени не решается, боясь услышать неприятную правду или сорваться и целоваться прямо на полу. Хесус слушает тишину, в которой только Вова, весь целиком в его руках, и тот вдруг замолкает, словно притаив дыхание, а потом поднимает голову с его плеча и смотрит открыто с улыбкой. — Ты пришёл. — Ну типа. — отвечает Хесус, откидывая голову на стену и закрывая глаза. — Хес, ты хороший. — Я пиздатый. — Охуенен и пиздат. — соглашается Вова, тянется вверх и прижимается к его щеке сухими губами, удобнее ему целовать шею. — Нет, Вов, хватит. — Хес отстраняет его, уперевшись ладонью в лоб, и немного ёжится, потеряв тепло на увлажнившейся шее. — Я скучаю по тебе. А ты по мне? — Почему ты тогда оставил меня? — Я был идиотом. — Вова прижимается спиной к стене и вытягивает ноги, рука сама собой тянется к бутылке, но та уже давно пуста. — Этого недостаточно. — Да, я конч! Я оттолкнул тебя, наговорил столько всего, о чём ужасно жалею. Мир несправедливая хуйня, и я ненавижу себя. Но я люблю тебя. — И как мне верить в это? — спрашивает Хесус, складывая руки на груди, ему не хватает духу посмотреть на него, и ладони точно будут дрожать, если он не вцепится ими в свои плечи. — Никак. Я проебал твоё доверие… Хес, ты спишь с ним, да? — на вопросе голос Вову подводит, он скрипит как-то, тихо и затравлено. — Не твоё дело. — Знаю, что спишь. И что? Он лучше меня? Заставляет тебя чувствовать сильнее, чем я? — Я же сказал, что… — Хес сердито смотрит на Братишкина и опешивает, забывая напрочь, как он злится, Вова глядит на него огромными глазами, из которых по щекам текут слёзы, редкие, быстрые, но причиняющие такую невыносимую боль, что выть охота. Ничего не хочется говорить, он стирает влагу с его лица своим рукавом и замирает, когда тот ловит ладонь и утыкается в неё носом, закрывая мокрые от слёз глаза. — Ты никогда не простишь меня. — Ты ещё даже не пытался попросить прощения, Вов. — А ты простишь? — брошенный быстрый жалостливый взгляд пронзает в очередной раз Хесу сердце. — А ты попробуй. — говорит он, убирая руку с его лица. — Я натворил хуеты, испугался, пытался уничтожить всё, что делало меня таким влюблённым. Я был уверен, что смогу, но не смог бы никогда. Хес, прости меня, я был таким мудаком, прости. — Братишкин бормочет и наклоняется всё ниже, вот-вот уткнётся ему в грудь лицом, Хесус сам притягивает его к себе в объятия. — Я так жалею обо всех гадостях, что я наговорил тебе. Я понимаю, что боль, которая разъедает меня, никогда не сравнится с той, что я причинил тебе. — Вов, ты так много говоришь. — Хес перебирает его волосы, гладит спину и сжимает крепче. — Тогда ты говорил, что не смог бы по-настоящему полюбить парня, что наши чувства лишь игра, что они держатся только на сексе. — Прости, прости меня. — К сожалению, я не смог злиться на тебя долго. И простил как последний идиот. — Но теперь ты с ним? — Вова поднимает голову, всматривается в глаза и видит его насквозь. — Наши отношения закончились, как только я ответил на твой звонок. Братишкин сжимает его плечи, тянется вверх и почти касается его губ губами. — А ты помнишь, как мы целовались? — Слишком хорошо. — Могу я? Хесус обхватывает его лицо руками, прижимается первым, позволяет этому случится. Вова обнимает его плечи и жадно целует, вспоминая все почти стёртые из памяти ощущения и огонь, что распаляется внутри них только от этого поцелуя. Хес не даёт зайти дальше, когда Братишкин едва не забирается на него, он отстраняет его и ловит его голову, пока он не заскользил поцелуями ниже. — Сейчас ты скажешь, что у нас ничего не выйдет? — спрашивает Вова. — А у нас что-то выходит? Если потом ты снова решишь, что хочешь быть натуралом, то я… — Не решу. Хес, я твой. Только твой. И мне плевать на всё остальное, даже если ты любил этой ночью кого-то другого. — Вов… — Прости! Я пиздец ревную. — Вова качает головой. — Я на вашу любовь смотреть не могу. Хесус вздыхает, поправляет растрёпанную чёлку на его лбу и гладит по щеке. Братишкин прижимается к нему, утыкаясь лбом в его шею. — Пойдём спать? — Просто спать? — уточняет Хес с ухмылкой. — Ага. Они перемещаются в спальню, моментально засыпая в тёплых объятиях. Зачем были все эти дни порознь совершенно неясно, придётся много извиняться перед теми, кто пострадал из-за их глупости. Но теперь всё встало на свои места и на душе спокойно.