Rette Mich

Йозеф проснулся очень рано от ужасающей сухости во рту. Он лежал на полу, рядом с большим мешком крупы. У стенки, спиной к нему спал Павел, тихо и смиренно похрапывая. Священник осторожно встал, налил в стакан воды из чайника, и залпом осушил его одним глотком. Стоя у пыльного зеркальца, что висело в уборной, он привел себя в порядок и покинул церковь. Небо было еще пыльно-сиреневым от света уходящей луны. Йозеф медленно брёл по песчаным дорожкам, протоптанным у реки, созерцая безмолвие и ночную красоту природы. Ноги дрожали от холодного ветерка, гуляющего над рекой. В голове крутилось много разных мыслей, так или иначе связанных со вчерашним разговором с Паулем. Никогда в своей жизни священник не знал, что такое влюблённость или романтическая привязанность. Даже в школе, когда все одноклассники ходили парочками и лапали друг друга в кладовках по переменам, он, словно дикий и не понимающий подобных утех зверёныш, сидел на скамейке в саду возле школы, погружённый в священные писания. И говорил Господь: возлюби ближнего своего. И он любил. Каждого человека, которого встречал, Йозеф считал чистым и великодушным, даже если в глубине души понимал, что этот человек далёк от подобных определений. Он старался любить и уважать каждого нищего, просящего мелочь у дверей церкви; каждую букашку, ползущую по тропинке по своим делам. И, возможно, — так он заверял себя — он познал человеколюбие. Не брался никого судить — и втайне надеялся, что и он не судим будет. Но дети жестоки. Одноклассники откровенно смеялись над отрешённостью и нелюдимостью Йозефа; благо, он был достаточно умён, чтобы прервать все их нападки острым словцом. В конце концов дети перестали над ним подтрунивать и просто позабыли о нём. Он стал пустым местом в их жизни, многие даже позабыли его имя. И Йозеф, словно бестелесное привидение, закончил школу и полностью исчез из жизни общества, коротая свои дни в церкви, куда его ещё в отрочестве принял в качестве ученика ныне усопший отец Вилберт. В его всепрощающем сердце всегда было место для любви к матери и брату; и даже к самому испорченному пороком самолюбцу, приходящему в церковь на исповедь. Кто он такой, чтобы осуждать пьяницу, нищего, лжеца?.. Мы все ими иногда бываем. Он медленно шёл по берегу реки, и ему казалось, что откуда-то играет пианино. Словно чёрно-белые клавиши нажимались сами по себе, без помощи человека — и оттого мелодия казалась такой небесной и возвышенной. Отец Йозеф остановился и закрыл глаза холодными ладонями. Впервые в жизни он не понимал, что с ним происходило. Откуда столько внезапного вдохновения и радости, почему так хочется поделиться своими чувствами с другими людьми? Неужели так называемая «влюблённость» решила впервые его настигнуть аж в тридцать с небольшим лет?.. Странно. Очень странное чувство. Он не мог выпустить из головы образ Павла, сидящего вчера в раскорячку у стены, такого бесхитростного, прямого, умудрённого житейским опытом. И не нужны ему сейчас были никакие неземные красавицы — живое, в небольших царапинах от тупой бритвы лицо Пауля казалось куда более желанным, чем кукольные личики подобных девушек-статуй. Почему-то мысль о том, что мужеложество возбраняется Господом, покидала подкорки Йозефа, когда тот думал о спасённом русском солдате. Священник вдруг резко остановился и упал на колени прямо посреди пыльной дороги, начав в холодных слезах молиться, прося прощение у Всевышнего. Милое пианино, играющее где-то вдалеке, скрывало чарующей мелодией его отчаянные всхлипы.

***

Едва солнце показало свои огненные лучи из-за крыш домов, что были на противоположном берегу реки, священник встал с пыльной дороги и умыл отёкшее от слёз лицо холодной проточной водой. Он хотел было посидеть дома в одиночестве на кухне, поразмышлять, глядя на короткий столбик свечи, стоящий у икон на полочке в углу. Но на кухне, в выгоревшем красном кресле сидела его мать, попивая крепкий чай из маленькой чашечки с позолоченной каемкой. Старый подарок тёти Инги из Швейцарии. На коленях у женщины лежал большой чёрный кот, тихо мурлыкавший, когда худая дряблая рука хозяйки касалась его шёрстки. — Ты в церкви ночевал? — спросила тихо мать, даже не поднимая взгляда на вошедшего в дом сына. — Да, — коротко отозвался Йозеф, присаживаясь на стул напротив неё. Впрочем, ничего необычного в ночевке в храме не было: иногда Йозеф проводил ночи в чтении священных текстов и в мольбах. В войну это происходило особенно часто, когда даже такую тихую деревушку, как та, где они живут, война не оставила без потерь. Скорее всего, это и было в голове Ильмы, когда она спросила сына: — Что-то случилось? — в голосе звучало беспокойство. Неужели еще одна жизнь была унесена этой ужасной войной? Но Йозеф, под впечатлением от последних событий, воспринял вопрос по-другому. Он кое-что слышал о лихом прошлом матери, но все равно не торопился открыться. — Ничего, вроде все как обычно. — а затем, повременив, он добавил. — Только вот… один прихожанин сегодня озадачил меня. Очень сильно озадачил. Он рассказал мне о своей проблеме, и я пытался найти решение ее в Библии, но то, что в ней было написано, не удовлетворило меня. Я так и не смог ничем ему помочь. — Что же это за проблема? Йозеф как следует прислушался: весь остальной дом спал, царила тишина, и никто не мог их подслушать. И он начал свой рассказ от лица «прихожанина». — Он не без стыда признался мне, что мужчины его сердцу гораздо ближе, чем женщины, и что он понял это совсем недавно. До сих пор он думал, что просто не был создан для романтики, хотя порой влечение к своему же полу и беспокоило его. Все прояснилось, когда он поговорил со своим другом, который служил в армии. Друг этот был хорошо знаком с таким, потому что повидал на фронте всякое, и потому ему удалось осознать те всплески влечения моему собеседнику и указать ему, в чем была их причина. Библия такое не одобряет, но ведь подобная любовь не противоречит и даже поддерживает главную заповедь: «возлюби ближнего своего». Это-то и сбило меня с толку, я выслушал его, но не мог сказать, раскаиваться ему или нет. Он был порядочным христианином, и ему не хотелось пятнать свое доброе имя, причем по такой глупой причине — по причине любви к ближнему. Я пообещал ему найти ответ на мучающий его вопрос к завтрашней службе. Ильма внимательно слушала. Даже кот на ее коленях поднял голову, взглянул на Йозефа и заинтересованно блеснул своими лунно-желтыми глазами, тоже вслушиваясь в каждое слово. Как только Йозеф добрался до конца своей истории, она провела рукой по шелковой спинке животного и, будто бы обращаясь к черному зверьку, произнесла беззаботным голосом: — Ну что ж, мне кажется, этому человеку нечего бояться. Это ведь тоже любовь, просто в немного другом проявлении. А как его друг отреагировал на такое признание? — Похоже, что ему было все равно. Он не отнесся к этому, как к чему-то особенному. — Значит, тайна попала в хорошие руки. А то, бывало, скажешь девушке, что нравится, а она глаза-блюдца сделает и испугается… Знаешь, как у меня это было? Конечно, в мою молодость никто не пришивал себе на рубашку розового треугольника, чтоб за милю видно было. Но как-то мы друг друга все же находили. Я однажды попала в такую компанию, в которой такими были поголовно все. Но какие они были умные! Мы в один вечер могли обсуждать новые философские течения и, в одной комнате, впятером… — Ладно, мама, опустим, — поторопился ее прервать Йозеф. — Так значит, я могу успокоить его на этот счет? — Ну, да. Но послушал бы ты, как однажды девчонка из того кружка, налакавшись абсента, изливала мне свои чувства. Хотя «изливалась» сказано громко. Она повалилась мне на колени и принялась рассказывать мне, как же у нее зудело быть со мной. В тот день кто-то притащил пластинку с вальсами, так она пригласила меня потанцевать еще после этого. Это была замечательная девушка и хорошая подруга (пьющая, как лошадь, но тем не менее!), конечно же я согласилась. Йозеф знал, что прошлое его матери не было таким невинным, как его собственное. Она очень любила вспоминать эпизоды из ее бурной молодости, чем часто смущала не только старшего, но порой и младшего сына, хоть Эгон и слушал ее куда более охотно и не стеснялся спрашивать подробности. Священнику же от этих рассказов обычно делалось не по себе, и он старался как можно быстрее ретироваться из разговора. Но не в этот раз. Он знал, что Ильма — человек самых широких взглядов в целой их непроглядной глуши и лучше всех в этом разбиралась. Больше ему не у кого было выспрашивать совета. С другой стороны, какой вопрос конкретно он хотел задать? Йозеф толком не знал, что делать в его ситуации, к тому же не кажется ли ему, что он слишком торопится? Он хотел точно определить свои чувства к русскому солдату, потому что с самого начала они были какими-то смешанными. Только в первые дни его совесть мутила воду вперемешку с милосердием, теперь же это было милосердие и какое-то похожее на него, но в то же время другое чувство. А беспокоило оно его, потому что с ним было непонятно, что делать. Пауль вылечится и убежит дальше, скрываясь от своих и чужих в лесах и полях. А Йозеф останется здесь, безнадежно хранящий привязанность к этому чудному простаку. Так что же он хотел спросить? — И еще, мама, — произнес Йозеф, как только Ильма замолчала. — Этот человек признался мне, что в последнее время начал… испытывать неоднозначные чувства как раз к тому солдату, которому поведал свою тайну, но он не знает, что ему делать с этими чувствами. Приятель его скоро отправится на фронт, и они могут больше никогда друг друга не увидеть. Что я мог бы посоветовать? — Если он точно не знает, из тех ли его друг, у него есть два выхода: молчать и запихнуть свою влюбленность куда подальше. Когда мать это сказала, Йозеф не знал, ёкнуло его сердце от того, что она открыто назвала это влюбленностью, или от перспективы боли, которая предстоит, если он выберет молчание. — Или же, — продолжала она, — он может обо всем сказать. Если повезет, они успеют еще помиловаться до ухода на фронт, если нет — что ж, не судьба, хотя бы друг был хороший. Ни один из вариантов Йозефу не нравился. Они не звучали лучше один другого. — А можно ли как-то прощупать почву — узнать, из таких ли тот человек? — Вообще-то нет. Понимаешь, Йозя, ты такое в людях просто, как бы сказать, чувствуешь. Это такие же люди, как и все остальные. У твоего посетителя же не вырос хвост как только он увидел это в себе. Йозеф откинулся в кресле и нахмурился. Перспектива открывалась ему не заманчивая. Может и правда рискнуть? Шанс, конечно, один на миллион, но вдруг? Об этом лучше подумать на свежую голову, утром, поэтому он поблагодарил мать за объяснения и ушел к себе. Вот только что-то его голова не хотела так просто взять и заснуть. Он беспокойно ворочался, мысли тревожным клубком крутились в его голове, никак не давая отдаться забвению. Ему удалось уйти в царство грез только часа в три ночи. На службе он был никакой: машинально оттарабанил текст и ушел, не сказав никому и слова. Во дворе церкви его встретил оживленный Пауль. В руках его вновь оказалась бутылка. — Доброе утро, святой отец! — с необычайной легкостью поприветствовал его Журавлев. — Слушай, а ты не говорил, что у вас соседи такие добрые! — Доброе, Пауль, — только и отозвался священник. Да он же только вчера бутылку вина истребил, откуда в нем место для алкоголя?! — Справа от вас, оказывается, мужик живет. Очень щедрый, подарил мне склянку своей браги. О, нет. Этого соседа Йозеф, да и вся его семья знала отлично. Его имя было Вилли, и еще ни дня не было, чтобы его видели трезвым. Он всем и всегда предлагал свой самогон, но никто, естественно, не брал, потому что это была адская смесь, прожигающая горло и уносящая разум в такие дали, что после пьянки найдешь себя далеко за пределами Кёнигштайна. Про это даже стишки кто-то сочинил, Йозеф слышал их иногда из уст задиристых ребятишек. Но чтобы Пауль сдружился с этим пьяницей?! — Выкинь ты куда-нибудь это пойло, даже самый заядлый пьяница Кёнигштайна в рот его не втащит, — бросил устало Йозеф, протерев рукой пыль с заборчика. Павел исподлобья посмотрел на него и вошёл в церковь, спрятав бутылку у изголовья своей импровизированной кровати. Вышел обратно на улицу. Святой отец стоял поодаль тянувшихся к солнечному свету маков, подняв вверх лицо и смотря на прозрачное небо. — Пойдём хоть к реке — прогуляемся, — сказал Павел, несколько раздосадованно смотря на священника. С одной стороны он был прав — нечего пить днём. Река сделалась для них своеобразным сакральным местом. Там они могли быть одни — лишь изредка к прозрачным водам Эльбы подходили девушки, набирали воду в вёдра и также быстро исчезали в глубинах деревни. Было довольно тихо. Слышались лишь звуки природы, которые никак не могут быть неприятными уху человека: стрекотание сверчков, всплески крыльев диких уток в воде. Солнце ярким белым диском светило в зените. Было жарко, поэтому Пауль и Йозеф присели под развесистой тенью всё той же плакучей ивы, облокотившись спинами об её толстый шершавый ствол. — Я долго думал о том, правильно ли поступаю, скрывая тебя ото всех. Во всём мире кровопролитная война, а я прячу врага в стенах церкви. Это преступление против страны и даже семьи, поскольку мой брат получит высокое звание, если донесёт о тебе начальству. Павел не разобрал отдельные слова из-за журчания воды, но точно уловил смысл сказанного. — Но это не преступление в глазах Бога. Он велел помогать слабым и обездоленным, что я и делаю, — закончил Йозеф с некой досадой и неуверенностью в голосе. — Нет никакого бога. Иначе как он мог допустить пытки и насилие простых людей, которым никакого дела нет до разборок власти? А если и есть, то он уже мёртв. Его прикончили его же люди, творя весь этот произвол вокруг, — бросил Павел, уставившись на зеркальную гладь реки. — Мне жаль, что ты такого мнения. Сердце кровью обливается, когда видишь молодых людей, совсем ещё подростков, когда те развешивают плакаты с сам-понимаешь-кем и поклоняются ему, словно спасителю и идолу. Страна близка к краху из-за их философии. И, к сожалению, не только эта страна. Павел лишь хмыкнул и нахмурился. Были здравые мысли в словах священника, но было бы верной смертью для него выступить против фюрера и его приспешников. С какой-то стороны, он даже заслуживал жалости. Овца среди волков. Они оба были лишь жертвами обстоятельств, попавших под руку в разборках властей. И далеко не они одни — таких большинство среди солдатов Югенда, начитавшихся треклятой книги, возносящей их над головами остальных. Идиоты. Все люди состоят из плоти и крови, и у всех она красная, и закончат они все одинаково — в сырой земле, которая превратит со временем эту красивую оболочку в ничтожную груду костей. — Мне жаль тебя. Ты словно загнан в угол в собственной комнате, — подметил Павел, повернувшись лицом к священнику. Солнце отблесками прорывалось сквозь редкие светлые волосы под губами и на щеках Йозефа. — Жалость — светлое чувство. Мы жалеем тех, кому нужно это сострадание. Сейчас оно нужно всему миру, каждому человеку, вовлечённому в эту борьбу. За идеалы, за жизнь, — за идеалы, потому что лишь жалостливого покачивания головой заслуживают эти потуги гитлеровских солдат. Однажды они поймут истину, но будет уже поздно. Кровь с рук и души будет не смыть ни исповедью, ни молитвой. — К тебе в церковь ходят его последователи? — спросил Павел, присаживаясь под развесистой ивой. Рука вновь начала ныть под горячими лучами расцветающего светила. — Ходят. Например, Фрида. Она работает со мной уже около восьми месяцев, и она очень трудолюбивая девушка, никогда не перечит, не скажет грубого слова. И в церкви всегда чисто, каждое утро красные лепестки маков радуют прихожан — это лишь её заслуга, за что я ей неимоверно благодарен. Но она, как бы прискорбно ни звучало, любит своего жениха, обершарфюрера СС, куда больше, нежели Господа. И словно маленькая собачонка радуется, когда он рассказывает о расстрелах вражеских солдат, — хотя, враги ли они ей, если верят в того же творца? Не понимаю. И в её голове наверняка те же противоречия, если она достаточно умна. Я видел однажды её жениха. Чёрные как смоль глаза, верхушка толстого носа поднята вверх, жиденькие коричневые волосы. Ничего от «превосходящей» арийской расы, принадлежностью к которой он так рьяно кичится. Тем не менее — есть и должность, и уважение сослуживцев. Они сидели в безмолвии несколько минут, смотря на маленькие домики с рыжими крышами по другую сторону реки. Наконец, Павел повернул голову и посмотрел на своего друга. Светлые волосы казались почти что белыми при зенитном свете солнца. Йозеф сглотнул и тоже повернулся к нему. Яркий свет слепил глаза, и они оба одновременно прищурились и уставились вверх; в непроницаемую крону могучего дерева. — Не могу даже представить, что ты пережил на войне, — сказал вдруг Йозеф, тяжело вздохнув. Заживающая рана на плече друга, сидящего поразительно близко, натолкнула его на эту мысль. — Война — то ещё дерьмо, — коротко отозвался Пауль, доставая из кармана портсигар. — Единственное, что меня спасало — это общение с сослуживцами по ночам. Пили самогон, кто-то без стеснения плакал, и никому в голову не приходило стыдить его — потому что все мы были потерянными в мире. Искренние слёзы не иссыхают. Серый дым от сигареты Павла, которые он уже приноровился покупать в маленьком табачном ларьке у рынка, проникал в горло священника. Тот уже даже не кашлял и не морщил нос, — привыкать начал, видимо. — Был у меня один хороший друг на службе, — начал Павел, потушив сигарету о чёрную землю. — Звали Ваней. Йохан, по-вашему. Мы часто с ним ночью сидели, как с тобой сейчас, в открытом поле — когда ещё война не так разгорелась. Болтали обо всём на свете. Хороший был человек. И, честно признаюсь, я плакал как девчонка, когда узнал, что пуля попала ему в сердце. Врачи не спасли. Как сейчас помню — я сижу в слезах у его койки в палате, где лежало с пятьдесят таких же раненых. Он тоже плачет — но без слёз. Не такая тряпка, как я. Ему до ужаса больно лежать без обезболивающих в этом муравейнике. Кругом возня и вздохи агонии. Я нагибаюсь к нему, целую легонько в шею — и мне всё равно, в темноте никто этого не увидит. А если и увидят — им будет всё равно, они сами на грани жизни и смерти. Ваня немного улыбается — и всё. Отключается и умирает. Павел потянулся за ещё одной сигаретой, но холодная рука священника накрыла его собственную. Русский вздрогнул от этого; настолько его пальцы были ледяными. — Значит, ты знал, о чём говоришь? Тогда, на скамье в церкви… Мне жаль, что твой друг погиб. Очень жаль. Я помолюсь за его душу. — Можешь не стараться, он всё равно в бога не верил, — хмыкнул Пауль, сжав зубы и посмотрев вдаль. Воспоминания о прошлом ударили новой волной. — Тем не менее… Это всё, что я могу сделать, — сказал несколько обречённо Йозеф. Он хотел как-то помочь своему другу, избавить его от душевных терзаний… Но вряд ли это было в его силах. — А что ты про вчера-то вспомнил? — глаза Павла блеснули. — Ты тогда говорил, что мне девушки могут быть не милы из-за одной причины… — начал несколько витиевато собеседник. — А, ты об этом. Я и с девушками спал, и с мужиками, если тебе это так важно. В диковинку такое слышать? — усмехнулся солдат. — Не скажу, что это очень распространено в России или что это одобряется там — скорее, даже наоборот, особенно в глубинке. Но я ничего с собой поделать не могу, да и не собираюсь. Зачем подавлять то, что заложено в организме с самого начала? Йозеф вдруг вздрогнул. В его голову в тот момент пришло некое осознание того, что он не один такой «странный»: вот Пауль сидел перед ним с теми же проблемами. Хотя, вряд ли для него, в отличии от священника, это было проблемой. Он принимал себя. А Йозеф не мог. В библии, на которую всегда ссылался он и которая была его путеводной звездой во время всех мирских страданий, мужеложество возбранялось. Содом и Гоморра были сожжены серой и огнём Господним из-за этого греха. Да что там, даже Иоанн Златоуст говорил: «Какой ни назови грех, ни один не будет равен этому беззаконию». И кто он, Йозеф, простой греховный человек, был такой, чтобы противоречить священному писанию? Но он размышлял. И спорил в своей голове с этими словами — что же такого отвратительного в если и не любви, то в симпатии, пусть и между двумя мужчинами? Он искренне не понимал этого. И иногда ему казалось, что ему вообще не было дано познать весь смысл священного писания. Это крайне удручало его — ведь он проповедовал в церкви, отпускал грехи прихожан, сам при этом являясь не менее подверженным греху, чем все эти люди. В конце концов, все рабы Божьи греховны по сути своей. На то они и люди. И он тоже человек. Такой же, как эти прихожане. Возможно, даже хуже их. Из мира терзаний его вырвало прикосновение руки Павла к его лицу. Русский сжал его подбородок и придерживал за щёку, пока сердце Йозефа готово было вырваться наружу от подобной наглости. — Ты чего какой странный? Как будто расплачешься сейчас, — проронил солдат, смотря своими пепельными огоньками в глаза Йозефа. В душе всё рухнуло. Йозеф закрыл глаза и прильнул к Павлу, целуя его в губы и обхватывая руками за плечи. Святому отцу даже показалось, что Пауль усмехнулся. Это было вполне в его стиле. Он вряд ли понимал, какой разрыв сейчас образовался между духом и греховной плотью Йозефа. Огромная пустая пропасть, конца которой не видно. В ней медленно исчезало всё, к чему он стремился и во что верил. Пауль гладил небритую, обросшую мягким пушком щёку священника, не прерывая поцелуя. Йозеф невольно разомкнул губы и опустил лоб на его грудь. Павел, бывший не в меньшем шоке от произошедшего, хотел было приободрить священника, но тот, словно сумасшедший, сорвался с места и бросился в сторону церкви. Солдат лишь проводил его взглядом, не отрывая пальцев от мокрых губ. «Как подросток, ей богу», — пробормотал он себе под нос, доставая из кармана раковую палочку и поджигая её спичкой.

***

Рука Павла почти совсем зажила. Рана залечилась достаточно для того, чтобы можно было работать, как раньше. Боль беспокоила только если непосредственно дотронуться до ранения. В общем-то, Павел мог хоть сразу отправляться в путь дальше, вглубь Европы, где его никто никогда не найдет, где железная рука трибунала не могла до него дотянуться. Йозеф боялся, что Журавлев так и решит: побежит искать более надежное убежище, бросив его самого. Ему стало уже так привычно заботиться о русском, что ему трудно было представить жизнь без ежедневных визитов в каморку при церкви. Но дни шли, а солдат и не думал уходить. Кое-кто в деревне был с ним уже знаком, и его знали как немого помощника священника, бездомного и обездоленного, нашедшего приют в доме божьем. И все равно Йозеф каждый день просыпался с мыслью, что он видит Пауля в последний раз, что наступит ночь, и он его покинет. Поэтому напоследок он хотел, чтобы с возлюбленным познакомились его родные. Однажды он пришел и так и сказал Паулю: — Не хочешь ли ты поужинать с моей семьей? Мама давно хотела с тобой познакомиться. — Это можно, — с ходу весело отозвался русский. — Надеюсь, она не такая ханжа, как ты. — Уж об этом можешь не беспокоиться. Мой брат тоже часто не прочь выпить. — Ну и отлично! Притащу им припасенный самогон. Хорошо, что я его тогда не вылакал… Ужин решили устроить тем же вечером. Павел надел лучшую рубаху из тех, что дал ему Йозеф, умылся в речке, пригладил волосы, глядя на отражение в чистой, как слеза, воде, извлек из-под импровизированной кровати бутыль с подаренной настойкой ядрённейшего качества (не без подарка же в гости заявляться!). Он был во всеоружии, чтобы очаровать йозефовых родственников. Вот он стоит на пороге их скромной избушки. Йозеф его чуть ли не под руку вел до двери, а сейчас перед ними открывает дверь моложавая женщина с похожим, что и у Пауля, огоньком дерзости в глазах. Двое прошли, и они увидели в комнате стол с уже приготовленными для этого особого случая блюдами, Эгон и Мицци весело поприветствовали их из-за кувшинов и мисок с едой. Йозеф начал представлять родственников. Павел по-простецки улыбнулся, пожал руку младшему брату священника. «Ну фриц!» мелькнуло у него в голове при виде почти что белых волос и холодных, как лед, голубых глаз в обрамлении четко выточенного бледного лица, словно над ним поработал какой-нибудь очень старательный скульптор. Очень было заметно сходство между братьями, хотя красота Йозефа отличалась все же большей мягкостью. Наконец, уселись за стол. На белую льняную поверхность скатерти Пауль водрузил самогон, чем очень обрадовал Эгона и Ильму и несколько огорчил Мицци и Йозефа, через которого с Журавлевым разговаривали остальные. Последний очень боялся, что выпивка дарует их «немому» немцу дар речи с так и не выветрившимся русским акцентом, а потому старший сын не мог себе позволить пить и позволять напиваться остальным. Однако он волновался зря: солдат имел поистине воинскую выдержку, и алкоголю было не так просто взять его под полный контроль. За все время он так и не проронил ни слова, хотя обаяние его при этом никуда не делось: Эгон явно сдружился с ним, а выражение лица Мицци из скептически отстраненного сделалось заинтересованным и в то же время расслабленным. Это Йозефу казалось или он видел в ее глазах симпатию?.. Мать не отставала от детей, тоже принимая участие в разговоре. Наконец-то у нее появился человек, не слышавший еще ни одной ее истории. Для любого человека в возрасте это было настоящей радостью найти такого, и тем более радостно было Ильме, что она может еще с кем-то еще поделиться байками о ее многочисленных многополых романов. Обычно за пределы семейного круга, при всей ее общительности, эти рассказы не утекали, однако с Паулем она почувствовала такую легкость в общении, что не смогла устоять. Она нашла тот самый огонек дерзости, который имелся и у нее. Задним умом она понимала, чья на самом деле была пересказанная Йозефом исповедь. Долго сидели они, но выпивка медленно, но верно склоняла их ко сну, и решили разойтись. Пауль хотел было со всеми раскланяться и отправиться на боковую к себе, как оказалось, что за застольем они не заметили, что на улице начался сильнейший ливень, и Кеплеры просто не могли позволить гостю отправиться на улицу в такую чудовищную грозу. Встал вопрос, где же постелить Паулю, но так как все уже порядком утомились и головы их работали неохотно, Йозеф предложил сам заняться этим вопросом. На том и разошлись, а когда другие ушли, а священник потянул Пауля к своей комнате. Он решил проявить чудеса христианской щедрости и заявил, что Павел разделит с ним кровать. — Ага, поцелуя тебе не хватило, святой отец? — прошипел Журавлев ему в ухо, словно какой-то змей-искуситель. Сравнение само пришло в голову Йозефу, но он постарался отогнать эту мысль. Комната была самого скромного устройства. Никаких украшений не было видно вокруг, в ближнем углу стоял стол с полкой для священных книг. Рядом с рабочим местом Йозефа стояла узкая, аккуратно заправленная кровать, напротив двери можно было разглядеть дождевые потоки, иногда подсвечивавшиеся в непроглядной ночи молниями. В углу возле кровати была прибита еще одна полка, на которой стояла иконка, перед которой догорала свое восковая свеча. Захлопнулась дверь, и прежде, чем приготовиться ко сну, Йозеф поменял свечу на ту, что подлиннее, и хотел было помолиться и отогнать от себя все дурные мысли. — Боже, избави меня, раба Твоего, от мыслей дурных… Но что-то перебивало поток его заготовленной молитвы: оказалось, Пауль никак не мог до него дозваться. Не вставая с колен, священник обернулся и обнаружил, что, если уж он собирался отгонять от себя грешные помыслы, то поворачиваться на зов раздетого солдата ему явно не стоило. Такое не могло ему явиться даже в мечтах, которые он тщательно скрывал даже от себя. Он стыдливо перевел взгляд куда-то в сторону, когда Журавлев прошептал: — Йозя, ты уверен, что все, что ты хочешь перед сном, — это скучное бормотание себе под нос? Я могу предложить тебе кое-что поинтереснее. Вопиющее безбожничество! Как такое только можно стерпеть?! — Замолчи! Ты пьян, ты не понимаешь, что говоришь! — попытался отмахнуться молящийся. — Я стёкл как трезвышко, а ну иди ко мне! — Да как ты со мной разговариваешь?! Он выполняет свои христианские обязанности, когда Пауль просто сидит вот так, со всем своим сильным телом напоказ и издевается над ним?! Йозеф просто горел от возмущения! Он приподнялся с колен и потянулся к ефрейтору, сам не зная, что собирался сделать, но каким-то образом это вылилось в то, что язык его, вместо того, чтобы строго выговаривать Паулю за его грубые слова, сплелся с языком этого самого атеиста. Ощущение это было интересное, если не сказать уникальное. До сих пор Йозефу не приходилось целоваться, а потому сейчас с Паулем происходило это неловко, кажется, они даже стукнулись зубами. Йозеф забыл закрыть глаза, и совесть рисовала в темноте за спиной Пауля обозленных духов, и он тут же сомкнул веки, чтобы полностью предаться чувствам. Что-то внезапно нашло на него, и он, не без неловкости, начал спускаться ниже, и руки его добрались до артиллерийского орудия Пауля. Он хотел как-то доставить удовольствие возлюбленному, но ум его не был достаточно развращен, чтобы что-нибудь придумать. И Журавлев решил ему помочь, взять дело в свои руки. Он задрал одежду Йозефа, достал его, уже в возбужденном состоянии, грешную плоть, и начал водить по ней рукой. Сначала медленно, почти что в буквальном смысле лаская, для наглядности. С этим Йозеф быстро освоился, и все это было, несомненно, ново и оттого безумно приятно, но подсвеченный слабым пламенем образок в углу мешал ему сосредоточиться на своих ощущениях. — Пауль… я не могу… — Что случилось? — поинтересовался тот, выдохнув слова горячим полупьяным шепотом. Йозеф убрал его руку и встал. Он не мог без стыда смотреть на образ, из угла осуждающе смотрящий за ними. Этот взгляд, хоть и был всего-навсего нарисован, очень на него давил. Понимает ли Йозеф, что прямо сейчас он стоит на грани, еще один шаг — и грехопадения его не избежать? Что он предпочтет: кратковременное удовольствие или вечное счастье после этой мучительной жизни без любви Пауля? Посмеет ли он перейти за грань? Священник за секунду обдумал все это, и образ был отвернут праведным лицом к деревянной стенке.