Брошенная тень

— Хэй, даочжан, что у нас на сегодня? — этот вопрос и этот голос приследовали его всю жизнь. Наглый, звонкий, хоть и тщательно измененный, с добавленной хрипотцой и жёсткостью. Каждый день он просыпался как по будильнику от этого голоса. И каждый раз молчал даже мысленно. Этот человек не заслуживал от него ответа. Сколько зла он совершил, сколько людей отправил преждевременно на круг перерождения? Сюэ Ян… Этот человек не должен быть прощён. Жестокий, злой, ранящий и жалящий не только мечом, но даже словами. В последний момент своей жизни Синчэнь слышал его яростный смех, обвинения и победу в голосе, довольство. В тот момент Синчэнь не думал ни о том, что должен освободить душу своего друга из мёртвого тела, ставшего нерушимой клеткой, ни о том, что должен защитить малышку А-Цин, она же просто человек, она не сможет противостоять заклинателю. Тем более такому, как Сюэ Ян. И конечно же в тот момент он не думал, какие ещё Сюэ Ян принесёт беды на их грешную землю. Он ни о чём не думал, просто хотел, чтоб этот смех оборвался, чтоб этому человеку было так же нестерпимо больно, и он ничего не мог поделать. Поэтому Синчэнь отнял у него единственное, что мог отнять — свою жизнь. Угасающим созданием он слышал, как тот смех оборвался. И как тот человек задохнулся. От чего? От удивления, ужаса, злости? Он теперь уже не узнает. Синчэнь снова почувствовал в себе жизнь вместе со всеми воспоминаниями, когда, снова переродившись заклинателем, обрёл бессмертие. В этой жизни он словно нарочно пытался избегать привязанностей и знакомств. Он убивал нечисть, помогал людям, но нигде не задерживался надолго, всё свободное время отдавая совершенствованию. Затаенные воспоминания скреблись и ворочались, и каждый раз, когда кто-то из людей хотел приблизиться к нему, хотелось отшатнуться. Люди могут быть достойны помощи, но он больше никогда не позволит им разрушить свою душу. Она и так едва шевелится в груди. С воспоминаниями пришёл проклятый голос. А ещё столетие спустя пришли сны. Он будто вернулся в собственное прошлое и теперь стоял за плечом Сюэ Яна каждую ночь. Безмолвный, невидимый, ничего не способный предотвратить или изменить. О, сколько раз он хотел бы выхватить меч и перерезать злодею горло так же, как и себе. Чтобы больше никого не обидел, не убил, не ранил, проклятый убийца! Душа внутри ворочалась и колола изнутри иголками, но сны не прекращались. Он видел их каждый день. Видел так часто, что успел выучить наперед каждое движение, каждый взгляд и слово. Вот он сам лезет вслепую чинить крышу, а Сюэ Ян его аккуратно поддерживает. Синчэнь вдруг замечает усмешку. Не злую, не насмешливую, разве что немного. Это что, забота? — Хэй, даочжан, если ты свалишься с крыши, я не буду с тобой возиться, прикопаю в ближайших кустах! — весело кричит мальчишка. Мальчишка? О чём он сейчас подумал? Сюэ Ян никогда не был просто мальчишкой, он был последователем темного пути, убийцей и настоящим монстром. «Я был ребёнком, даочжан. И мне просто хотелось конфет»… И снова, снова, как проклятие, единожды заметив, он теперь не мог не видеть этих взглядов, будто случайных прикосновений, а сколько раз подлец дурачил его, то «поворачивая ногу», то вдруг теряя все силы на остаток пути. Чтоб повиснуть на нём, ухватиться, и в этот момент на его губах была довольная улыбка. А ещё Синчэнь видел, какое лицо было у этого человека, когда ему давали конфеты. Особенно в первый раз. Как в сумерках он распахнул глаза, весь сжался, напрягся подобно тетиве лука, нащупал меч. Как опасливо? сверкнул глазами. Синчэнь подумал о том, что узнай он сам тогда, кто перед ним, и Сюэ Ян отведал бы клинка, а не сладостей. Но почему-то в груди поселился какой-то жалящий комок, когда после его ухода Сюэ Ян вскочил и вытаращил глаза на завернутую в бумагу карамельку. Словно никто не угощал, не баловал и не радовал его обычными вещами. Время спустя Синчэнь узнал о том, что одну такую конфетку Сюэ Ян хранил все восемь лет, что пытался его воскресить. Что тот самый убийца и монстр до последнего хранил у сердца осколки его души, баюкал как младенца заветный мешочек, злился, кричал на его мёртвое тело, грозился всеми карами и казнями, обещал, что доберётся до него где угодно, что не отпустит, ни отдаст никому и ничему. Потом выдыхался и тихим на грани бреда шёпотом упрашивал, уговаривал, задабривал. Говорил, что исправится, что больше не тронет никого, и эту глупую девчонку оставит в покое, только вернись. А потом, не дождавшись ответа, снова впадал в ярость, крушил то, что не разнёс и не разбил до этого, кричал, плевался, заламывал руки, хватал его за полы ханьфу и тряс. Синчэнь испытывал смутное то ли волнение, то ли отвращение, когда видел, как его голова бестолково болталась на тщательно перевязанной бинтами шее. Сюэ Яну нравилось иногда делать вид, что он ухаживает за бессознательным даочжаном. Тогда он принимался что-то мурлыкать под нос и улыбаться, натаскивал горячей воды и душистых трав, омывал его тело, обновлял заклятия, предотвращающие тление, и разговаривал настолько ласковым, приятным голосом, что можно было бы и обмануться. До тех пор, пока снова не находил отклика и не впадал в безумие. Конечно же он осуществил все угрозы. Кто бы что ни говорил о Сюэ Яне, но он всегда держал своё слово. Даже то, которое дал мертвецу. Когда он умирал — один, всеми ненавидимый и презираемый, Синчэнь стоял рядом. Он слышал, как этому человеку было больно, как кровь бурлила в его лёгких, мешая дышать и розовой пеной оседая на губах. Слышал, как тот человек звал его, клялся в ненависти и обещал достать хоть из-под земли. Когда он умер, Синчэнь подумал: если бы он взял с него обещание больше никому не причинять вреда в обмен на то, что останется, Сюэ Ян выполнил бы его? После единожды увиденной смерти Сюэ Яна Синчэню больше ничего не снилось. И больше не будил надоедливый голос. Он остался совсем один. Ноги вели его куда-то, он и сам не знал. Только вдруг что-то показалось знакомым. Он оглянулся, рассматривая лес и небо. Что-то знакомое-знакомое. Будто раньше он уже был здесь. Будто бы под ногами должна быть тропинка, ведущая выше. Он шёл и шёл, спотыкаясь и едва не падая, пока в один момент не закрыл глаза. Ноги сами находили правильное место, куда наступить, чтобы не спотыкнуться. На вершине холмика была небольшая, не окружённая разросшимся лесом поляна. Цветы. Костёр. У костра сидел человек. Его спина выглядела худой и напряжённой, он ворошил горячие угли голой рукой и, казалось, огонь не причинял ему никакого вреда. А ещё от него веяло тьмой. Синчэнь только однажды видел настоящих демонов, но даже так больше никогда бы не забыл это ощущение. Существо не выказывало никакой агрессии, сидя у костра и перемешивая угольки, хотя явно заметило его. Сичнэнь помялся, не желая нападать со спины. Пока тот не обернулся. На его лице не было знакомой улыбки, да и само лицо выглядело усталым и слишком взрослым, а глаза — будто постаревшими и выцветшими. Он дёрнул уголком губ и, размахнувшись, бросил Синчэню туго набитый мешочек. Похожий на тот, в котором была его душа. Только облезший, выцветший, небрежно заштопанный, с почти истлевшими завязками. — Что это? — Мой прах, — дёрнул плечом и снова отвернулся к огню, будто это не он хотел встречи, не он хотел воскресить и обещал всё-всё на свете. Почему-то стало горько. Синчэнь сжал в руках мешочек. Мелькнула мысль проверить, что будет, если он прямо сейчас своей духовной силой сожжёт хлипкую ткань вместе с содержимым? Он — исчезнет? — Чего ты ждёшь, даочжан? Если ты хочешь всадить мне меч в живот, то напрасная трата времени — эта оболочка боли не чувствует. Но можешь попробовать, вдруг у тебя получится. Спокойный, ровный, мёртвый голос. Как давно он в таком обличии, что растерял все свои усмешки? Синчэнь достал из рукава мешочек цянь-кунь и аккуратно спрятал то, что держал в руках. Почему Сюэ Ян хранил осколки его души у самого сердца, а свой прах таскал привязанным на поясе, где любой прохожий мог повредить или украсть? Почему он так небрежен? Почему? — Что стоишь? Садись, раз пришёл всё-таки. Синчэнь обошёл его по кругу и сел напротив, сквозь искры пламени рассматривая знакомое лицо. Почему он не смотрит в ответ? Почему ничего не спрашивает, не говорит? Не угрожает, не просит? Почему? — Что ты на меня смотришь? Неужели праведный даочжан забыл, что нужно делать с такими, как я? С какими — такими? С убийцами? Злодеями? Демонами? С одинокими, брошенными, никому ненужными? С какими — такими? Синчэнь смотрел на его усталое лицо, на белые до серости губы, на тусклые глаза, растрёпанные волосы. Смотрел и не мог найти в себе ничего, что заставило бы его сейчас достать меч. — Почему ты отдал мне свой прах? Равнодушно дёрнул плечом и ответил заученным текстом, ровно, будто читал прописные истины. И всё так же не поднимая глаз. — Ты же хотел убить меня. Я ждал. «Я ждал» Он ждал его всё это время. Восемь лет, когда пытался воскресить. И несколько столетий, будучи бессмертной нечистью. Ждал. Ждал, даже не зная, смогут ли осколки соединиться снова в единое целое и переродится ли нужная душа. Ждал на том месте, где они когда-то были дома. Ждал. Сколько он вот так сидел у костра, один, ни с кем не говоря и никого не видя? — Ну же, даочжан. Я так долго ждал, пока ты придёшь, так чего же ты медлишь? Он наконец поднял голову и посмотрел прямо в глаза. Спокойно, не жадно, обречённо. — Прости, что оставил. Сюэ Ян отшатнулся, упал на спину и остался так лежать — беззащитный, как проигравший волку волк подставляет победителю беззащитные живот и шею. И знающий, что победитель навряд ли помилует, скорее разорвёт в клочья. Синчэнь смотрел на него сверху вниз и видел, что под всей этой мнимой покорностью на самом деле обречённое, усталое спокойствие. Если знаешь, что тебя всё равно ненавидят и хотят убить, какой смысл сопротивляться. И даже удивление от услышанных слов быстро смылось, истаяло. Не верит. Но смотрит в ответ. Не настороженно, не с опаской — тогда он хотел жить и мстить тем, кто почти убил его. Сейчас — нет. Синчэнь подходит к нему и присаживается рядом. Тянет руку и видит, как на мгновение вздрагивает взгляд. Его волосы — такие же, какими он запомнил их в прошлой жизни, когда расчёсывал мурчащего на его коленях убийцу. Жёсткие, спутанные, не ухоженные. Это тот же самый человек. Ещё более брошенный, одинокий, даже озлобленный — пустой от бесконечной жизни и невозможности хоть когда-нибудь получить то, что однажды захотелось. Не поздно ли сейчас забрать этот израненный осколок тьмы себе? Сюэ Ян вздрагивает, дёргает головой и прижимается щекой к чужой ладони. Не смотрит, но льнёт отчаянно и жалко. Синчэнь вспоминает все-все мольбы-просьбы-угрозы, когда Сюэ Ян пытался разбудить его. — Прости, что заставил так долго ждать.