Жажда

Мегуми пьёт эту чашу до дна, чашу вязкого, обжигающего нектара, несущегося по горлу и проникающего в кровоток, превращающегося в лютую кислоту, изъедающую Мегуми изнутри, — пьёт до дна, не ведя и мышцей. Глоток за глотком, подёргивание кадыка. Мегуми знает; Мегуми известно — в эту воду нельзя вступить дважды, и из этой реки, из этого Стикса, есть единственный выход. Мегуми умный человек — он понимает, как устроен этот огромный мир, как плетутся нити путей и судеб, как бывает, порою, жизнь режет наживо... и пьёт всё равно, большими, жадными вдохами. Утирает рот бледной рукой. Улыбается — в небе плывут облака. Удивительно: май — и облака, белые облака. Удивительно... Каждый раз, когда они с Юджи гуляют по улицам, или сидят на подоконнике и смотрят в окно, или лежат на кровати, или, или и или, Мегуми думает, сколько ему ещё отведено; когда семя в его груди раскинется кроной и даст метастазы-листья, исклеймит жаром артерии. Мегуми дотрагивается до коленки Юджи, всей в синяках, и думает, думает и думает; мысли просачиваются сквозь трещины в черепе и стекают на пол. Юджи замечает; всегда замечает. — Что-то не так? — спрашивает. Мегуми улыбается и легкомысленно трясёт головой, но этим он никого не обманет; никогда никого не обманет. Все видят, как в волосах у него — кровоточащая, набухшая рана, последняя осень, потерянный листопад. Все видят — и ничего не говорят. Говорит только Юджи: — Мегуми, — подвигается ближе. Мегуми убирает руку с его коленки и подбирает ноги под себя, худые белые ноги. Что он должен ответить, одинокая птица? Сказать: я думаю, что скоро умру; что скоро раздробятся мои рёбра и рассекут сердце, и из плеча ринется ветвь, чумная ветвь. Что я смотрю на тебя и вижу; и вижу, и Мегуми не хочется продолжать. Он мог бы ответить сотней слов, но выбирает только одно — лишь одно: — Ничего, — и он кладёт руку на щёку Юджи, — совсем ничего, — и целует, и Юджи прикрывает глаза, и Мегуми вновь пьёт этот нектар — пьёт судорожно, и захлёбывается, и он стекает по губам и стекает по шее, скатывается на ключицы, оставляет ожоги и доходит до изнутреннего. Этот ритуал делает мир светлее; ну и что ж. Ну и что ж. У Мегуми расширяются зрачки и закрывают собой всю дрожащую радужку.