Цена потери

      Я стоял с зонтом в руках, а по моему лицу скатывались капли дождя. Погода была не то, чтобы плохая, просто настроение было паршивым. Я провел рукой по лицу и тяжело выдохнул. Усмехнулся себе, но вышло совсем криво. -Да, Кеннет, дождь. Конечно, — почти в истерике рассмеялся я. Зонтик давно уже был выпущен из рук, и я подставил лицо каплям.       Вокруг было тихо, но настолько оглушающей казалась тишина, что хотелось кричать, чтобы слышать хотя бы себя самого. Я посмотрел на светлую мраморную плиту, где легко и просто какой-то человек, которого я знать не знал, выскреб ее имя. Имя, которое я произносил так часто, что оно стало частью меня самого. Чуть ниже были начерканы даты. Я провел рукой по впадинам на камне и вновь горько улыбнулся. Глаза закрылись сами собой и передо мной возникло ее светящееся радостью лицо. Воспоминания…конечно. -Кенни! Ну же! Вставай! — женщина смеялась, перехватывая одеяло из моих рук и бросая его так, чтобы я его не достал. -Ну маааам, мам дай поспать! -Не время спать! С днем рождения, сынок! — Даже через воспоминания я почувствовал тепло ее тела. В нос попал запах ее любимых духов, что-то с гарденией, кажется. -Спасибо, мам, — вставая и обнимая женщину прошептал я, а на щеках снова появились слезы. Или это был дождь? Я снова усмехнулся.       Воспоминания возникали одно за одним. Она ведет меня в первый класс, стоит рядом со мной на выпускной церемонии. Вместе со мной ждет документов, и радуется моему поступлению, кажется, даже больше, чем это делаю я. Руки сами по себе снова провели по выбитым датам и в голове всплыло что-то особенное.       Я стоял перед дверями квартиры со смешным ранцем за спиной и маленьким букетом сирени, которую я нарвал во дворе дома, в котором мы раньше жили. Я тогда раскраснелся и легко постучался в дверь. Воспоминания были яркими, и я удивился, как четко запомнил ее в тот день. Легкое желтое платье, завитые волосы и улыбка, которую я видел только на ее лице. Я вручил ей букет и вбежал в квартиру. -Дурачок, — посмеялась мама, — Спасибо большое. Я люблю тебя. — и в носу снова защекотало от ее духов.       Когда меня позвали на стажировку в другой город, я решил мгновенно. Она ничего не сказала, только ярко улыбнулась и снова обняла. На вокзале она стояла в платке, который я подарил ей на свое восемнадцатилетие. Через несколько недель я приехал к ней. Она встретила меня в том же платке, и я улыбнулся тому, что он ей понравился. Когда мы сидели за столом маме позвонили и она, извинившись, подняла. Следующий день мы были в черном. Умер кто-то из соседнего дома. -Мам, почему ты плачешь? Ведь ты его совсем не знала. — я стоял рядом с ней, поддерживая и подавая ей платок. -Ох, Кенни. Дело не в том, что ОН умер, а в том, что он УМЕР. Совсем не важно сейчас был это он или и не он вовсе, но он умер. Погиб, исчез. И это… Это огорчает. Не потому что этого человека не стало, а потому что человек может просто умереть. Любой. Ты можешь идти сейчас по улице и через секунду человек, которому ты улыбнулся упадёт. Тебе будет горько не оттого, что конкретно он упал, но потому что он просто упал. Вот в чем дело, Кенни. Как бы то ни было я знала этого человека, он говорил со мной ещё вчера. Я не знала его хорошо, как его семья, да. Но вчера он ещё говорил, а сегодня его не стало, вот почему я плачу. — Она попыталась улыбнуться, но слезы упрямо катились по её щекам. -Не понимаю. — Прошептал тогда я и пожал плечами. -Сейчас ты и не поймешь, Милый. Но Когда-нибудь. Когда-нибудь ты обязательно поймешь.       На следующий день я уехал. Она почти никогда не звонила мне, а у меня все время не было свободной минутки для звонка. В моей жизни остались только документы. Иногда, вечерами воскресенья я подходил к телефону, и иногда я набирал ее номер. Она поднимала очень скоро, наверное, смотрела телевизор в доме или пила чай, как тогда, когда я был еще маленьким, так я думал. И иногда мы говорили. Не очень долго, обычно меня прерывал другой звонок, и мама говорила, что у нее закипел чайник, я кивал, хотя знал, что она не увидит, и клал трубку. Приезжать к ней совсем не получалось и для звонков совсем не осталось времени, но ничего страшного, ведь так?       Я тяжело вздохнул, пытаясь унять наконец льющиеся из глаз слезы, но у меня совсем не получалось. Я открыл глаза и вновь провел пальцами по ее имени на холодном мраморе. Сейчас хотелось много чего сказать, но горло сдавливало что-то, и слова не выходили. Я был жалок. Я поднялся, оставив цветы возле холодной плиты, и ушел. Ее квартира была теплой как всегда, и в ней, до щемящей сердце боли пахло ее невероятными духами, но ведь ее тут уже не было. Передо мной пробегал маленький я, а на кухне виделась она, улыбающаяся и тискающая меня за щеки. Взгляд устремился на одинокое кресло, которое я привез ей. Зеленое и немного облезлое. Я привез его потому что в моей квартире ему было уже не место. Здесь… На спинке кресла лежал тот самый платок, который я подарил ей, а рядом на столике стоял телефон. Я улыбнулся, но получилось вымученно и совсем жалко, хотя так я себя и чувствовал. Она вовсе не смотрела телевизор. Она сидела тут и ждала моего звонка. И это понимание доставило еще больше боли. Я посмотрел на плиту, и вспомнил, что у мамы никогда не было чайника. Чай мы всегда варили в маленькой кастрюльке с разными травами. Она ждала моего звонка, а я даже не мог ее выслушать. На серванте, радом с рамками, в которых виднелись наши с ней фотографии одиноко лежало письмо. «Здравствуй, Кенни. Давно тебя не видела. Так соскучилась по тебе! Пишу письмо в среду, завтра отнесу на почту и в пятницу оно будет у тебя в руках, это греет сердце. Ты занят, наверное, не перенапрягайся на работе, милый. У меня совсем ничего нового, недавно умерла соседка. Вспомнила твои слова, когда ты приехал ко мне на первых неделях стажировки и мы пошли на похороны. Мне и сейчас грустно. Понимаешь ли ты сейчас? Как-то в детстве умер мой сосед. Ему не было еще шестидесяти. Парализовало всю левую часть, и он не смог питаться. И мне тогда было так мерзко и обидно. Еще неделю назад он спрашивал меня, почему я без куртки, смеялся и добродушно улыбался, был таким хорошим человеком, а потом… Потом его просто не стало, Кенни. И это было почему-то неожиданно больно и страшно: осознать, что люди, которые еще вчера улыбались с тобой, могут так погибнуть. Ах, ну что это я. Как у тебя дела? Я знаю, что ты занят совсем, ответственный. А у меня, представляешь, закончились мои любимые духи, которые твой отец купил так давно огромной партией. Вчера смотрю, а флакон уже пустой, и коробка пуста. А мне так нравился этот аромат… Я писала тебе, что то кресло, которое ты привез, чудесно смотрится в моей квартирке? Я положила мой любимый платок на него. Теперь каждый раз, когда прохожу мимо, смотрю и улыбаюсь, вспоминая тебя. У тебя скоро день рождения… Ты… Может вырвешься ко мне? Я испеку твой любимый торт и, словом, если ты не занят. Вчера перебирала фотографии и решила поставить их в рамки. Недавно сломался телевизор, но это ничего страшного, я его совсем не смотрела. Только иногда. Несколько месяцев назад там шел твой любимый мультик. Я посмотрела его и вспомнила тебя. У тебя все хорошо? Позвони, если выпадет свободная минутка. Люблю тебя, твоя дряхлая старушка.»       Глаза совсем застелили слезы, и сил не осталось. Я рухнул на пол, отложил письмо и закрыл лицо руками. Хотелось кричать. Я захлебывался слезами и выл, как побитая дворняга, пытаясь унять слезы. Было больно. Невероятно больно, но я ведь заслужил эту боль. Правда? Я… Я поступил с ней так, хотя она не была… Она была достойна гораздо большего. Я ведь мог привезти ей ее любимые духи. Мог починить ей этот глупый телевизор. Мог позвонить ей. Мог приехать к ней. Хотя бы один раз в неделю я мог найти на нее время. Но я не сделал этого. Она не пошла на почту в четверг, потому что ей стало плохо. Она умерла почти сразу же. Мне позвонили врачи. Я не услышал ее последние слова. Я не держал ее руки и не улыбался ей, когда ей было плохо. Я не сделал ничего. Я… Я даже опоздал на похороны. Я не сказал ей ничего. Я не извинился. И это никогда больше не изменить. Потому что ее больше нет со мной. Потому что я уже никогда не смогу назвать ее по имени. И никогда больше я не могу позвать ее: -Мама. И никогда больше я не смогу услышать ее тихого: -Добро пожаловать домой, Кенни.