Ракита

— Тебе что, вот вообще не интересно? Не то чтобы Рома сильно нуждался в ответе, но подзатыльник Пете всё же влепил — так, для концентрации внимания, что ли. Трудно собрать воедино мысли человека, у которого на уме только еда и женщины, особенно если речь идёт об ужине и небезразличной ему Ире, которая о чём-то хмуро общается с Надеждой вдалеке. — А? — после логичного ответа в виде второй буквы алфавита Петя наконец созрел: — Да интересно, но, блин… Ты уверен, что оно того стоит? Тайны тайнами, но лично мне сон дороже драйки туалетов. Тем более я даже не понимаю, чего ты от меня хочешь. Роме остаётся только закатить глаза. Нужно проявить терпение. Сперва он конечно же думал — лучше звать Рината. Придётся потратить намного больше времени, чтобы убедить святошу, но тот если возьмётся, то возьмётся с чувством долга. Однако с чувством справедливости у этого парня всё тоже слишком хорошо: Рома не уверен, согласился бы тот или нет, да ещё и не выдал ли бы впоследствии. У Рината добрая дружба с Алёной. Тем временем Петя посерьёзнел. — Ладно, давай заново. Ночью мы пойдём втихаря в рубку, чтобы что? — Чтобы найти корабельный журнал. Прочитать его. Петя закинул в рот сразу несколько сушек, с неприятным хлюпаньем отхлебнул разом полкружки чая и уставился на Рому, как бы спрашивая: «Ну а дальше-то что?». Рома молча протянул раскрытый посредине ежедневник. Петя непонятливо прищурился: почерк Орлуши действительно неразборчивый, будто за карандаш взялся восьмилетний ребёнок. Однако можно было прочитать в этом хаосе координаты, островок с четырьмя точками с каждой стороны света от него, названия — Оренбургская, Самарская, Саратовская… Координаты помещались прямо на островке, превращаясь в небольшую карту. Где-то недалеко от координат нашлась точка местоположения, очевидно, «Бегущей по волнам» — набросок бумажного оригами-кораблика. — Это действительно Россия? — заинтересованный Петя корпусом налёг на стол, дабы посмотреть поближе. Удивление в его глазах было неподдельным. Рома оглянулся, будто кто-то мог их подслушивать, хотя дела никому не было — вокруг царил привычный шум. Он нервничал, кусая губы и хмурясь, а слова выдавал сквозь зубы: — Да. Орлуша остался на вахту с Ракитой и почитал журнал. Он не успел никому разболтать, я перехватил раньше и попросил зарисовать всё, — Рома не бахвалился, его лицо выражало крайнюю обеспокоенность. — Это всё странно. — Что именно? — То, что это произошло, а мы не в курсе. Орлуша говорил что-то о спаде уровня воды, об изменениях в магнитном поле… Почему никто из них, — очевидно, речь про старших, — нам не рассказал? Старпом заметил в ту же самую ночь. Три дня уже прошло, но вестей что-то не слышно. — Ну а что в этом такого? — Петя запихал в рот уже другую пресную ватрушку. Его глупая беспечность Рому раздражала, но отступать поздно — он уже поделился секретом. — Не говорят — значит, пока не нужно. Наверное, ждут более ясных данных и всё в таком духе… Да и сам понимаешь, насколько это глубоко. Даже если мы прямо сейчас плывём над Москвой, вряд ли Кремль почешет нам дно. И засмеялся, пока у Ромы в груди болело. Москва, день рождения Наташи, её университет и её папа, который долго не мог принять Рому, но всё же проникся к нему доверием — одно из самых больших достижений для возлюбленного Наташи. Для этого хватило случая, когда девушка попала в больницу с тяжёлым диагнозом, но осталась жива-здорова именно потому, что её хромой парень смог сесть за руль после собственной операции и доставить её в больницу. Славное время, они тогда практически не ругались и вместе ходили в центр планирования семьи, не переставая думать о том, что у них однажды будет малыш. Это было за полгода до того дня, когда «Бегущая по волнам» вместе с Ромой уплыла навстречу концу света. — Ты совсем ничего не понимаешь? — Петя пожал плечами, и Роме пришлось-таки разжевать свою идею. — Если мы вернулись обратно, если сейчас плывём над Россией, это значит, что мы, вероятно, сделали круг. Круг вокруг Земли. — Этого не может быть, — и прежде, чем Рома собрался вставить хоть слово, Петя неожиданно умно объяснил: — Вспомни, сколько штормов нас пошатало и сколько раз мы оказывались выкинуты с пути. Скорее всего, сделали крюк и вернулись. Тем более, быстрее, чем за месяца три, мы бы шар не обогнули на нашей лодочке без топлива, — Петя хмыкнул. — Вряд ли это что-то да значит, Жюль Верн. Рома молчал, и Пете пришлось самому продолжать этот диалог: — Ладно, даже если, что маловероятно, ты прав. Круг. И что теперь-то? Я не понимаю, чего ты так из-за своих додумок завёлся. Рома с самого утра не разговаривал ни с кем и выглядел ещё более загруженным, чем обычно. Очевидно, всё то, о чём он сейчас говорил, и было тому причиной. — Если спад воды действительно был, мы ведь можем изучить то, что сейчас под нами, погрузиться, например, хотя бы неглубоко. Даже если это не Москва. Это всё ещё она, наша Россия. Что бы с ней ни стало, — его шёпот становился яростнее. — Ты беспечный придурок, ни к чему не привязанный в этом мире, и поэтому судишь так. Но посмотри на всех, думаешь, они не будут рады хотя бы смутно, но посмотреть на то, что было им так дорого, на свою родину? Петя отставил в сторону еду и выслушал Рому внимательно, абсолютно не обратив внимания на камень в свой огород. То, что Петя не отреагировал как должно — как отреагировал бы сам Рома, — огорчало. Думалось, а чего вообще ожидать-то? Порой казалось, что до Пети всё же возможно достучаться. Но есть ли в этом смысл, есть ли за этой дверью что-то ценное? — Вот оно что. Допустим. Допустим даже то, что кто-то вздумает погружаться, в чём я не уверен, потому что вряд ли он что-то увидит ниже своих ног. Зачем нужно лезть в дела капитана и Ракиты? Они и без нас с тобой, я уверен, работают — что-то там ведь высматривают и считают по ночам… Явно обойдутся без твоих амбиций. — Дело не в этом. Они медлят, теряют драгоценное время, не делясь такими вещами с курсантами и не прося о банальной помощи — вместе мы сделали бы это гораздо быстрее. Они не имеют права скрывать, но скрывают, — Рома злился, и злость на старших в исполнении этого курсанта привычна. Он всегда начеку, всегда ждал подвоха. Всегда напоминал то животное в приюте, которое уже увидело злых хозяев и больше не доверяет никому, у кого может быть власть. — Это меня и бесит. Мы должны посмотреть своими глазами на журнал и рассказать всем, что они там скрывают, почему молчат и медлят. Потому что если я просто так об этом заявлю, мне никто не поверит. — Мне кажется, ты намного сильнее жаждешь поймать Ракиту и капитана на несуществующей лжи, нежели узнать что-то про новое устройство мира, — как-то уж очень проницательно выдал Петя, и равновесие Ромы в собственных убеждениях колыхнулось. — Ты всё-таки выбери роль, анархист ты или борец за права народа. Рома так ничего и не ответил, потому Петя продолжил: — А ты уверен, что не может быть ошибки в расчётах? Сложно полагаться сейчас на старые добрые компасы. Мы можем быть где угодно, и показаться может что угодно. Под водой не поймёшь, или это развалины Нью-Йорка, или руины Питера. Рома забрался в карман шорт и вытащил оттуда свой мобильник. Петя изогнул бровь в недоумении: у всего экипажа мобильники или спрятаны, или давным-давно лежат у Ракиты конфискованные. К тому же, толку от них мало — разряжены. Тем не менее, Рома как ни в чём не бывало его включил и показал крохотный экран Пете. Правда Петя особо не понял, на что смотреть — на паршивый зеленоватый фон или на поломанные клавиши. — Если там нет старых выпусков «Камеди Клаб» или порно из две тыщи восьмого, мне не интересно. Рома воздержался от того, чтобы заехать Пете по лбу этим же телефоном, только потому что тот без сознания останется после встречи с Нокиа. А Петя пока что нужен ему живым. — Время, посмотри. Середина августа, солнце летом в моем поясе вставало в половину шестого, — Петя всё более откровенно смотрел на Рому, как на поехавшего далеко и надолго. — Я проследил, и оно встаёт все эти дни так же, как и дома. Это не Нью-Йорк. Часовой пояс сошёлся, затем перескочил на два часа — потому что мы сдвинулись с того радиуса, прошло две недели. С одного часового пояса на другой. Ты понял? Петя глубоко вздохнул, отказываясь вообще как-либо реагировать на это. В другом контексте он бы отпустил шуточку, но здесь как-то язык не подымался, раз уж даже шутку про Нью-Йорк друг воспринял настолько серьёзно. Крыша у Ромы не приколочена, особенно когда дело касается таких трепетных тем, как эта. И «аргумент» этот даже в разы сомнительнее, чем записки Орлуши. — Хочешь сказать, только мне это надо? Только мне важно помнить о том, откуда мы и что стало с нашей родиной? — Рома звучал то ли разочарованно, то ли с затаённой злобой. Петя потихоньку начинал понимать, что движет другом на самом деле. — Нет, не только тебе. Но все остальные понимают, что прошлым долго не проживёшь. И что слишком опасно прыгать в неизвестность лишь ради того, чтобы посмотреть на прошлое. Если ты надеешься увидеть свою пятиэтажечку, свою машину и всё в таком духе, тебе стоит кое о чём вспомнить: был конец света. Конец! — Петя помолчал, но всё же добавил: — И прекрати уже козни строить капитану с Ракитой. В точку. Рома резво встал, подхватил за собой кружку — он ничего, кроме кофе, не пил и не ел этим вечером — и направился в сторону снующей на мойке Надежды. Петя успел подумать о том, что Рома больше не вернётся, но оказалось иначе. Рядом с подпрыгнувшей кружкой Пети хлопнули чужие ладони, Рома склонился над столом и прошипел: — Я прекрасно понимаю, что не справлюсь с этим один. Именно поэтому я и обратился к тебе за тем, чтобы найти журнал — там всё есть. Они, — Рома изменил интонацию на последнем слове. — явно знают больше, чем мы. От тебя требуется лишь помочь достать его. Настолько трудно? Петя прищурился. Рома как всегда не доверяет никому. Сложно не согласиться с тем, что капитан неразговорчив с курсантами, да и Ракита тот ещё подарочек. Но старшие ведь не первый день в море, и если курсанты пока что глупые рыбёшки, то старшие на этом корабле явно знают, где юг и где север. Петя, на самом деле, довольно доверчив. Ему достаточно того, что капитан и старпом как могут, так и заботятся о здоровье курсантов. Максималистская натура Зацепы порой выпендривается на непонятные запреты, на отношение к курсантам, будто к детям, которым не нужно знать, что такое опасность — хоть они и сами с усами. Но он понимал: нет смысла старшим врать о чём-то таком. — Тебе не кажется, что ты слишком предвзят? — Рома не ожидал услышать настолько серьёзные нотки в голосе Пети, в то время как с его лица не слезала прежняя глупая улыбка. Роме стало то ли досадно, то ли злобно с того, что друг говорит серьёзные вещи как бы шутя. Такие правдивые вещи. — Пора бы, наверное, уже довериться людям, которые будут рядом с тобой ещё много лет вперёд, не думал? Рома порывисто захлопнул ежедневник и снова собрался было уйти, как вдруг Петя схватил его за запястье и остановил. Рома переборол в себе желание подраться, всё же наклонился и услышал: — Я-то пойду и останусь при своём, но что будешь делать ты, когда узнаешь ответ? Поколотишь их, корабль угонишь? — Для начала я просто узнаю. Дальше будет видно.              

Несколько часов спустя.

              План был чётко продуман. Вахтует — капитан, а Ракита крепко спит; журнал — в рубке, а капитан гуляет по палубе и в рубке появляется редко; курсанты — тихонько проворачивают своё дело, а старшие и слухом не слыхивают, что кто-то нарушает правила. Правда, воплотить в жизнь всё оказалось намного сложнее. Петя вскрикнул, когда ему наступили на ногу, и тут же захлопнул ладонью свой рот, глазами по пять копеек глядя на Рому. Тот мог бы уничтожить одним своим взглядом, вот таким вот, но у Пети иммунитет. — Да заткнись же! Зацепе хотелось возмутиться: вообще-то, ему отдавили ногу, а ещё, вообще-то, это не он напросился в эту вылазку, так ещё и молчать требуют, но было просто некогда. Времени, что называется, в обрез. Двое курсантов робкими перебежками от одной стены к другой добрались до нужной каюты. Мало, в общем-то, похожие на настоящих шпионов, конечно же они не остались незамеченными — никто из парней не заметил тень, шагнувшую невдалеке от них за угол. Стараясь не скрипеть половицами, Рома прислонился к двери и весь свой слух вонзил в тишину за дверью каюты. — Ну что там? — нетерпеливый Петя, с ноги на ногу переступавший, уже не имел сил ни возвращаться, ни идти дальше. Вернуться назад означало упустить «огромный шанс» для Ромы, а идти вперёд — нарваться на несусветных размеров проблемы. Они даже не ограничатся отдраиванием полов на всём корабле, Зацепа в этом уверен на все сто. Вдруг пружины шконки внутри закрытой каюты завыли — кто-то переворачивался с бока на бок, да так медленно, что сомнений не оставалось. Дрыхнет крепко. Курсанты, не смея расслабляться, тут же заспешили дальше по коридору. Рома осторожными, тихими шагами поднялся по лестнице, ведущей на второй этаж кают-компании. Погружённый во тьму, этот этаж выглядел более зловещим, нежели первый. Иллюминаторы своими огромными беззрачковыми глазами пялились на парней с каждой стороны света, как бы и осуждая, но и обещая никому не спалить. Что, впрочем, уже бесполезно. Петя замешкался, засмотрелся на пугающие своей темнотой просторы, поэтому застрял в самом низу лестницы, когда Рома уже ждал его сверху, недовольно шикнув за скрипнувшую под Петькиной ногой ступень. — Эй, там кто-то есть… — у Зацепы глаза как те иллюминаторы, стоило ему услышать где-то за своей спиной, со стороны первого этажа кают-компании, шум. В беспрекословной тишине даже собственное дыхание казалось непозволительно громким, а уж чужое, которое явно не принадлежало другу — тот был впереди, а звук шёл откуда-то сзади — заставляло кровь в жилах стынуть. — Ну так сходи и посмотри. Петя замотал головой. У него отнялись ноги и противно засосало под ложечкой от страха, настолько, что он застыл в одном положении, беспомощно глядя на другого курсанта. Петя просто не мог обернуться, хоть и всё равно ничего бы не увидел в кромешной тьме. Рома глубоко вздохнул, схватив тупицу-друга за запястье, резко потянул на себя и затащил на этаж. Он наделал слишком много шума, зато они всё ближе к цели. — Если кто-то нас видел, какой смысл продолжать, пойдём лучше обратно, а? — Петя в страхе — ещё более раздражающий Петя. Его нытьё угрожало тем, что будет преследовать Рому на протяжении всей вылазки, чего уж точно хотелось в последнюю очередь. — Иди, чего ж ты. — А ты? — Петю ошарашило предложение в одиночку прогуляться по ночному кораблю. Сработало, подумалось Роме. Теперь точно никуда не упрёт, и даже ныть, возможно, перестанет. Вряд ли надолго, но каждая секунда тишины уже равноценна победе. На вопрос Роман не ответил и продолжил путь вдоль иллюминаторов. Сквозь плотное стекло уже было видно, что в рубке никого нет. Свет внутри ослаб, овальные лампы на стенах время от времени подмигивали в такт особо крупным волнам. Казалось, что рубка — голова великана, смотрит своими глазищами на всю кают-кампанию и бдит, чтобы ни один лунатик не вздумал ничего натворить. «Голова» та пустая, и закономерный вопрос: «А где мозг этой головы?» повис в воздухе неозвученным. Но выяснять мелочи было некогда — нужно благодарить судьбу за такое везение. Ещё при выходе из каюты Рома раздумывал, что делать в том случае, если они застанут капитана не на палубе, а в рубке. Шансы значились как один к одному, и удача оказалась на стороне курсантов. В принципе, ожидать можно было чего угодно, ровно как и запертой изнутри двери в рубку. Обеих дверей в рубку. Рома почувствовал себя обманутым, когда, всё ещё на крыльях удачи, несколько раз потолкался в дверь и понял, что фортуну заклинило. Петя решил воздержаться от комментариев, хоть для них и был самый подходящий момент. Его счастье. У Ромы уже возник другой план, и, стараясь не поддаваться разочарованию, он метнулся к ближайшей двери на палубу. Не может быть рубка заперта со всех сторон, если капитана нет внутри или… на палубе. Единственная проблема — сам капитан, который наверняка именно там и находится. С биноклем, в который, если захочет, увидит курсантов издалека. Шансы здесь уже далеко не один к одному… Рома предполагал ещё до вылазки, что этот путь — не самый лучший, но, вероятно, ему придётся последовать. Неделю назад, после случая с пропажей каких-то важных приборов из рубки, ту стали запирать. Интересно совпало, когда капитан и старпом через пару дней же запретили курсантам по ночам выходить на палубу без ведома. Не нашлось, думал Рома, дурака, который поверил бы их деланно обеспокоенным голосам, вещавшим что-то вроде «ожидается крупный шторм, курсантам необходимо держать друг друга на виду» и так далее. После конца света Рома не боится ни единого шторма. Как и многие другие на корабле, разве что они до этого ещё не додумались. На палубе было тихо. Прошелестело несколько крупных волн вдоль ватерлинии, прежде чем Рома вслед за высунутой головой появился полностью из-за двери. Мёрзлый ветер обдал по голым икрам, рукам и шее очень неприятно — как подзатыльник воспитательный. Петя вышел следом, на удивление, молча. Никаких силуэтов, похожих на капитана, они так и не увидели. Фортуну кто-то смазал, похоже. На контрасте в рубке оказалось очень тепло. Дверь с палубы, в отличие от внутренней, дружелюбно пустила курсантов внутрь. Рома фыркнул на полнейший беспорядок, который бросился в глаза в первую очередь. Неровный рядок кружек в островочках засохшего на стеклянном столе когда-то пролитого кофе — это только начало. Карта, мятая, измождённая карандашом и трением о чьи-то локти. Четыре огрызка железок, каждый на своём уголке, держат бедолагу на столе в ровном положении — без этого она, кажется, скаталась бы в трубочку. Пол грязный и мокрый, нехороший признак того, что здесь кто-то совсем недавно был. Рома взял это на заметку, но быстро забыл, когда среди прочего хлама увидел бортовой журнал на панели управления. — Нашёл? — вдогонку спросил Петя, о существовании которого Рома даже подзабыл. Тот уже подуспокоился и теперь прогуливался вокруг стола, ведь в рубке ему доводилось быть нечасто. Без капитана и старпома она ощущалась иначе — как запретное место, особенное даже. — Читай, что там тебе надо. Я на шухере. Рома уже догадался, что бесстрашие его друга деланное. Однако стоит отдать должное — тот действительно остался у двери, где с двух ракурсов можно будет увидеть, как кто-то поднимается по лестнице в рубку или как кто-то соберётся зайти в неё снаружи. Простая, надорванная, замызганная книжка. Почерк у Ракиты резкий, скачущий, но буковки прописаны все по-советски правильно. Рома, например, терпеть не может писать заглавную букву «Д» как дурацкую палку с пузом, а вот у старпома она даже красивая. «Домой уже не вернёмся» — фраза, где эта самая «Д» Рому зацепила, значилась на записи двухмесячной давности, на случайной странице, которую открыл курсант. Неприятно царапнули по почти зажившей ране слова, но нужно сглотнуть и листать дальше. Рома раздражённо выдохнул какое-то почти уважительное, но всё же ругательство в сторону Ракиты. — Ты чего? — Здесь полный беспорядок. Всё вразброс… — Рома впитывал запись за записью, не соответствующие порядку дат и времени. 7 августа, 3 августа, 9 августа, 13… Некоторые записи оставлял и капитан — его почерк был спокойным и размеренным, округлым и немного сплюснутым. Его помарок очень мало, потому что Виктор оказался на письме немногословен — это заметки о количестве узлов и направлении ветра, уровень воды, какие-то поломки и починки. Ничего лишнего. Зато у Ракиты… Разбежались глаза. Такие же заметки об узлах и направлениях, но помимо них — различные замечания и находки. Позавчера, как оказалось, ночью Ракита видел всплывшие на поверхность воды странные обрывки чего-то похожего на картон, неделю назад (записи, причём, шли именно в таком порядке), в сторону юго-запада направлялась реденькая стая птиц, и чтобы не повторять плачевных событий месячной давности, Ракита попросил матросов спустить «беспилотный» самодельный плот на воду и позволить птицам приземлиться хотя бы там, чтобы расслабить крылья и поесть несколькими рыбами, которые он также попросил отсыпать бедным крылатым. Вдали от корабля. Благородно. Страница за страницей, мелкие и крупные события — Рома переворачивал страницы более злостно, когда видел что-то, о чём, по его мнению, капитан должен был сообщить курсантам. Даты, время, числа и координаты, но ничего сенсационного — Рома будто ждал увидеть что-то вроде первой полосы газеты, что-то важное, но оно будто ускользало между не особо ценными пометками об узлах и ветре. Ракита делал много личных записей и, кажется, превращал журнал чуть ли не в личный дневник, от некоторых фраз становилось даже неловко. Но Рома не стыдился читать это и был уверен, что оно где-то рядом, вот-вот и… Время ускорилось, дыхание участилось от сумасшедшего потока информации, страницы шуршали непозволительно громко — и теперь непонятно, что именно привлекло чьи-то шаги в их сторону — шум или что-то совсем иное. — Падай, падай! — успел крикнуть Петя, прежде чем метнуться в противоположную сторону от дверей, сесть на корточки за столом и утянуть туда же Рому, который, зачитавшись, не успел среагировать вовремя. Одну из палубных дверей кто-то громко толкнул и вошёл в рубку. Забылось, каково дышать. Если при лёгком свете луны ещё можно было читать журнал, то здесь, почти что под столом, ничего не было видно. Рома вцепился в журнал изо всех сил, заложив палец между страниц, где остановился, сидя бок о бок с Петей и вслушиваясь в то, как чьи-то ноги шаркают по рубке. Голос, раздавшийся следом, принадлежал капитану: — Опять черти носят. Грузный вздох прозвучал перед тем, как Виктор оставил что-то — вероятно, бинокль — на столе и вышел из рубки на палубу. Ещё с десяток мгновений прошло, прежде чем парни убедились в том, что вновь остались одни в рубке. — Нам нужно забрать его с собой. Петя, приподнявшийся и аккуратно выглянувший издалека в окна иллюминаторов, поражённо обернулся на друга. — Ты шутишь? Если завтра они не найдут свои записки, то поднимут на уши весь корабль. Или ещё хуже… пойдут искать по каютам. Я не возьму на себя ответственность, если его найдут под твоей мокренькой подушкой… Рома не сдержался и зарядил журналом Пете, потому что это баловство вот вообще не к месту. Тем более этот ехидный смешок. — Я не нашёл то, что мне нужно. Мы заберём его, ночью я прочту, и утром вернём на место, — Рома прошёлся вдоль рубки и бестолково проверил двери в кают-компанию — всё ещё заперто на ключ. — Придётся идти обратно через палубу. — Погоди-ка, дружище. Договор был прийти ночью, поглазеть и уйти. Про стырить и вернуть наутро речи не шло, — Петя возмутился не просто так: вся эта вылазка затянулась, и новые её обороты никак не радовали. Участвовать в ещё более опасной авантюре, такой как кража бортового журнала, он не собирался. Он почти пожалел о том, что был так храбр днём и пообещал пойти с Ромой в этот поход. Теперь дело оборачивалось очень неприятно. — Утром без меня, а вообще, оставил бы ты лучше его здесь. Чисто дружеский совет. Рома уже не боялся попасться на глаза — тяжесть журнала, который он запихнул под футболку, сладко ощущалась победной наградой за его геройство. Тайны будут раскрыты, виновные — уличены, да и вообще — он наконец смог сделать хоть что-то вне приказов лжецов. Анархистский дух взял верх. Петя всё же вырвал его из этой неги до того, как Рома посмел бы возомнить себя чуть ли не революционером. — Я же сказал, мы заберём его с собой. Я заберу. Тащить его будешь не ты, не переживай, не напряжёшь спинку, — огрызнулся Рома. — И что значит «оставил бы»? Мы зря пришли сюда? — Если бы не твои новые безумные затеи, я бы просто промолчал. Мы и так косячим, так ты ещё хочешь усугубить дело и заделаться вором. Мне казалось, цели были другими. Ты опять забываешься: хочешь ли ты разобраться в проблемах Земли или просто насолить кое-кому, — Петя был чертовски прав, и Рома бы даже понял это, если бы не поддался злости. Он ощутил себя преданным — оттого Петя стал раздражать его одним лишь своим присутствием. — Благородство своё себе засунь куда подальше, на тебя вообще не похоже, — Рома с вызовом подошёл к Пете. — Что, боишься капитана с Ракитой? А если я журнал заберу, побежишь и расскажешь? Петя промолчал. Никому бы он ничего не стал рассказывать. Мерзкие слова Ромы не ударили по больному, но неприятно надавили на дружеские чувства. Петя хотел как лучше, но… — Ну так давай, расскажи. Может, хотя бы они не будут думать, что ты трус. Не то что я, или Ира. Грязный, отвратительный выпад. Петю затошнило. Ещё не нож в спину, но уже маркер, который нарисовал меж его лопаток дартс. Рома уже пожалел о том, что этот разговор вообще случился. Он сам не понял, как дошёл до того, чтобы намеренно давить на больное своему другу. Но сказанного не вернуть — об этом говорило выражение лица Пети, который не проронил ни слова больше. Его обида легла на Рому тяжёлым камнем, который уже понял, что всё это было лишним. И, кажется, действительно есть то, что Петя скрывает. В неприятном молчании курсанты вышли из рубки на палубу. С журналом или без, поход надо было завершить. Но конец ожидал их не скоро: если некоторое время назад на ней было пусто, то теперь, как оказалось, они вышли неподалёку от Ракиты. Мысль, что в каюте они подслушали, очевидно, не дрыхнувшего старпома, а спящую у него Надежду, поучительным щелбаном прилетела им в лбы. Рома от неожиданности дёрнулся и зацепился ногой за что-то тонкое и гибкое на полу, пошатнулся и упёрся рукой в ближайшую стену. Петя, не видя ничего из-за спины Ромы, напугался и дёргано вцепился в товарища, но тут же отпустил. Под ногами курсантов — рыбацкие снасти и жирноватые пятна, выдающие пару туш рыб, валявшихся тут ранее. — Что за… — начал было Петя, склонившись над находкой, как вдруг Роман схватил его за край футболки и рывком потянул за собой. Они завалились в маленький проём между пустыми ящиками из трюма, частично преграждавшими проход по палубе. Парни уселись спинами к стене, втянувшись в неё как можно плотнее: макушка старшего помощника показалась в метрах пяти от них. Рома прекрасно видел разлетающиеся на ветру пряди седоватых волос. Несказанно повезло, что тот всё это время стоял спиной. — Ну и чего ты тут устроил, полуночник? — голос капитана заставил сердца Ромы и Пети упасть в пятки. Одно дело — получить пару нарядов от Ракиты, другое — от капитана. А здесь двойная доза. Роме даже не пришлось зажимать Пете рот, хотя он и подумывал на всякий случай, ведь тот и без того, кажется, боялся даже вдохнуть. — Мостик рыбацкий для кого придуман был? Или забыл уже, где находится? Могу показать. Капитан то ли шутил, то ли говорил вполне серьёзно. Тем не менее, реакция Ракиты последовала моментально: — Спасибо, обойдусь. Не настолько уж всё плохо. Голос Ракиты был непривычно тихим, даже спокойным. Курсантам такое слышать в диковинку, и они непременно бы замерли на пару секунд от удивления. Что, в целом, сейчас не актуально, потому что у Ромы и Пети до того дыхание спёрло и страх сковал тела, что те словно срослись со стеной. — Сам-то что? Подошвы ботинок капитана потоптались на месте, Петя с замиранием сердца ощутил, как под задницей шевелились деревянные половицы. По иронии судьбы, он был ближе всего к капитану и старпому, а значит, ближе к неминуемой поимке. Тише, мыши, кот на крыше, как говорится. — Вахта. Тоже забыл? — капитан усмехнулся. — Ещё хоть слово об этом, и я достану гарпун, Витя, — почти беззлобно огрызнулся Юра. Трясущемуся от тревожного страха Пете вряд ли это было заметно, но Роман всё же отметил про себя: голос у старпома дрогнул. Пахнет очередной непонятной тайной, на которые у Ромы аллергия. Со всеми вытекающими симптомами: раздражение, но не на коже. Море нерасторопно облизывало бока судна, и эти нежные звуки плещущейся воды располагали к спокойствию. Может, именно поэтому Ракита не стал продолжать тираду. Он рывком, даже красиво, вырвал из пасти моря поплавок и скрутил леску на катушку. — Не нарыбачишь здесь ни черта, — ворчливо заметил Юра. Удочка в его руках грустно заскрипела, когда он сложил снасти. Судя по звуку, рыбацкий прибор прислонили к стене, Юра оставил его в покое. — Уже третий день полный штиль по рыбе. Всю пожрал её кто-то, и если так, я не удивлюсь. Очередная доисторическая хрень. — Не надо так самокритично, друг, — Витя хохотнул, и когда до Юры дошло, он — аж слышно было — скрипнул зубами, сдерживая ругательства. — Иди ты, — выдал только это. Смех капитана оборвался так же быстро, как и назрел. Странный шум донёсся до ушей курсантов — будто баночка с чем-то маленьким оказалась в чьих-то руках. — Юр. — Чего Юр? Чего Юр-то, а? Уже много лет как Юра, новое что-то лучше скажи. — И скажу. — Ну и скажи, — задиристый голос Ракиты стал выше. Предвестник бури. Тишина стала плотной, и Роме пришлось вслушиваться как можно крепче. Никто не удивится ведь, если сказать, что Роме было вовсе не стыдно подслушивать? Возня Пети по скользкой палубе и всплески волн действительно проглотили много слов капитана, отчего Рома пуще прежнего нахмурился и подвинулся ближе к ящикам и Пете, чтобы расслышать каждое слово: — …Сколько ещё мне изворачиваться и покрывать тебя? Надя думает, будто что-то случилось со мной. Ракита долго не отвечал. Рома перестал ловить нить происходящего и постарался осторожно вытянуть шею, чтобы получше выглянуть из-за воняющих сыростью деревянных ящиков. Журнал напомнил о себе, чуть не выпав из-под футболки Ромы. Скрипнули половицы и зашумели потревоженные бока старых ящиков, когда Петя дёрнул Рому за руку и усадил на место. — Чш-ш, куда ты лезешь? Надоело жить? — прошипел Петя. Жить Роме не надоело. Надоела окружающая беспардонная ложь и секреты. Что скрывать — есть у каждого, бесспорно, но в какой момент, почему и во имя чего тайн у всех вокруг стало больше, чем доступных и искренних сторон? Рома уже абсолютно бесстрашно высунулся из-за ящиков и увидел в темноте, которую бесстыдно разрывал свет луны из-за густых облаков, два силуэта — старпомовский и капитанский. Тот, кажется, отдалялся от первого. Они заметили курсантов? Рома в недоумении выглянул ещё раз. Пришлось привстать на корточки, и это стало его фатальной ошибкой — сочетать попытку прятаться и склизкий после рыбы пол. Придерживаясь за края занозистого ящика, он сделал неосторожное движение, и… Белые кеды со свистом скользнули по палубе, и если сам Рома спасся от повреждений, вовремя присев на руки, то ведро — нет: он столкнул железяку, и ведро покатилось по палубе, расплескав остатки рыбьей жижи. Мерзкая субстанция добралась и до шорт курсантов, оставив их, что называется, в луже. Очевидно, что всё было слышно и старшим. Замерло, кажется, всё. Петя вцепился Роме в локоть, и пришлось хлопнуть по его ладони, чтобы не осталось болезненных следов ногтей на коже. Однако Петя успокоиться не мог — градус страха достиг своего максимума: курсант забыл уже о случившейся ссоре, резко потянул его за руку в обратную сторону от Ракиты и капитана, и когда Рома дёрнулся обратно, Петя откуда-то взявшейся силой его всё же утянул за собой. Они едва ли не кувырком прокатились по палубе до самой двери, куда и вёл Петя, и снова замерли. Всем своим существом Рома проклял Петю и снова подумал, что лучше бы взял с собой Рината. Пришлось действовать серьёзно. Рома держал на виду ближайшую дверь в кают-компанию. Он аккуратно дёрнул Петю за кроссовок, обращая на себя внимание, указал кивком на дверь и приложил палец к губам — туда, и тихо. Пете объяснять ничего не надо было — он на корточках, опираясь рукой о стену из-за покачивания корабля, добрался до неё и обернулся. Если бы не глубокая ночь, Ракита и капитан смотрели бы прямо на него. — Иди, — шепнул Рома, что в пару широких шагов на корточках добрался до друга, и снова кивнул на дверь. Слава морю, что во время их дурацкой возни капитан снова о чём-то заговорил. Видимо, так никого и не увидев, старшие не придали значения шуму. — А ты? — Да пойду я, дуй первым! Петя, продолжая бороться со страхом, почти бесшумно закатился в кают-компанию. Рома, сделав вид, что идёт следом, закрыл дверь прямо перед собой и шустро вернулся на место возле ящика. Аккурат тогда, когда капитан начал о самом интересном. — …После того, как ты целый месяц скрывал, что у тебя рак, она имеет право раздуть любую драму. Да и, знаешь ли… сложно не раздуть драму, когда твой близкий человек болен и умирает. Рома, выглянувший в эту секунду вновь, успел увидеть, как капитан развернулся и ушёл, к счастью, в обратную сторону. Ракита остался на палубе один, как он сам наверняка считал, и склонил голову пред морем. — Да и пропади уж поскорее это всё… — слабо ответил уже в тишину Ракита, обращаясь словно к самому себе. Услышал это только Роман. Захотелось прилипнуть к этому самому месту, засохнуть на половицах вместе с рыбьей жижей, уже полностью промочившей шорты. Чтобы не дать заднюю от своих принципов и цели, но в то же время не остаться конченным уродом. Не было ни одной чёткой эмоции, которую Рома бы в этот момент ощущал. Ракита не был ему ни другом, ни отцом, по сути своей — никем он не был. Но так бывает всякий раз, когда узнаешь о том, что чьи-то дни отсчитаны, и даже если он тебе не был близок, холодок пробегается по коже — это ощущение неминуемой смерти, которая пусть и случается с кем-то другим, но она всё равно где-то рядом. Рома трудился принять то, что ему вдруг стало невыносимо жаль старпома. Казалось, смерть от болезни в тех обстоятельствах, в которых оказались все они — большая насмешка от судьбы. Или, быть может, подарок… Последнюю мысль курсант вырвал с корнем — не для него были подобные вещи. Тем не менее, идти больше никуда не хотелось. Точнее, хотелось, но без ужасной ноши под футболкой. Казалось, что он уже ненавидел эту книжку — хотелось отторгнуть её, отторгнуть все эти сумасшедшие записи Ракиты внутри, оставить этот журнал одному только Раките — какое право Рома имеет на него теперь вообще? Сколько проблем создалось из-за журнала, вернее, из-за самого Ромы. Сковывал необъяснимый стыд — человек обременён такой гигантской проблемой, болезнью, невозможностью в этом признаться, обманом на сердце, но продолжает умело вести этот корабль, в то время как Рома строит ему козни, и ради чего? Ради того, чтобы топнуть ножкой, как ребёнок, которому не сказали, что старший брат поедет в кино? Как всё это глупо. Уплыли куда-то далеко-далеко планы по грабежу корабельного журнала, целый блицкриг, нацеленный на то, чтобы разоблачить капитана и старпома, уличить перед толпой… в чём? И для чего? Рома, как и всегда, думал в основном только о себе любимом. Ему не сказали, что плывём над Родиной, его не предупредили, что где-то внизу прошла вся его жизнь… А чем ему обязаны эти люди, если они, давно перестав получать зарплату за то, что делают, продолжают делать — защищать жизни курсантов и учить чему-то новому? Рома не перестал вмиг злиться на поступки капитана и старпома, но мысль, что он такая мелкая сошка со своими дурацкими амбициями перед этими людьми, стала вгрызаться в сердце. Некоторые тайны должны оставаться тайнами. И с Петей он поступил как последний ублюдок. От стыда адским пламенем сгорали внутренности. От стыда было ещё более злостно, но уже на самого себя. И немного на Ракиту — потому что он оказался не злодеем, раскрыв которого Рома стал бы героем, а человеком. Эго Ромы, чувство справедливости и боль за Россию остались где-то за спиной, в виде холодной стены, на которую он опирался. А впереди — больной человек, слабый в своём здоровье, но такой сильный духом. Внизу, в кают-компании — близкий друг, которому он воткнул нож в спину. Рома наткнулся на чувство брезгливости к самому себе. Как же просто он, за пару минут, отказался от своего принципа. Никогда раньше он не отступал перед тем, что хотел сделать. И отступил сейчас, когда почувствовал к человеку, которого раньше недолюбливал, столько симпатии и жалости, что было то ли стыдно, то ли совестно. А перед кем? Перед самим собой и Ракитой. Ракита не знал обо всём, что случилось в душе у случайно узнавшего его тайну курсанта, да и ему было плевать. Он быстро свернул удочки и, не заморочившись тем, чтобы убрать их на место, бросил на ящик и двинул в сторону рубки, а значит, прямо навстречу Роме. Курсанту крайне повезло, что старпом не отрывал взгляда от моря, потому что эта фора позволила рывком заскочить в ближайшую дверь в кают-компанию и пропасть в темноте, чтобы найти где-то среди неё шумно дышащего Петю. Радовало то, что Петя догадался ни о чём не говорить больше сегодня — он явно не хотел после всего произошедшего. Объяснять Пете Рома ничего не стал, лишь дождался, когда тот уйдёт вперёд, и вернулся к рубке. Силуэт Ракиты внутри говорил о том, что старпом, держась за рукоятки штурвала, смотрел куда-то далеко, за едва заметную линию горизонта. Рома ещё раз осмотрел обложку журнала, пригладил уголки, которые помял, пока таскал под футболкой. Тайны внутри притягивали, и ещё с пару минут он колебался, не решаясь выпустить из рук драгоценные знания. Может, и нет там ничего такого? Никаких сенсаций, никакой революции. Может, и не скрывают они ничего такого, из-за чего нужно было всё это проворачивать. Стоит ли проверить, или оставить всё как прежде и вернуть эту, возможно, абсолютно бесполезную, но личную для Ракиты, макулатуру, не издеваясь всё же над человеком, который и так оказался мишенью судьбы?