Призрак прошлого

Стремительно время ускользает меж пальцев. И тело как никогда движется в сотни раз быстрее, нежели в голове возникают осознанные мысли. Вслед за яркой вспышкой тысячи солнц, сопровождаемой раскатами оглушительного грома, кровь марлийского воина проливается на пол. Он схватывает в охапку обманутого пришлым врагом мальчишку и закрывает собственным телом, становясь для него подобием живого щита от камнепада. И тотчас колоссальные разрушения озаряет иной свет, но тусклее. Неистовый рев. Переполненные болью крики. Мольбы о пощаде. Все смешивается в какофонию звуков, от которой хочется сбежать. Мигрень без промедления подступает к голове, и Райнер с трудом открывает слипшиеся ресницы, покрытые слоями копоти и пыли, но перед глазами ничего, кроме темноты. Однако он не нуждается в зрении, чтобы во всех деталях узреть творившуюся над завалами катастрофу: исходящий смрад напоминает ему о собственных грехах, когда он являлся причиной несчастий окружающих — демоны Парадиса танцуют на костях его нации, на пепелище его Родины. Прошлое настигло его так же неожиданно, как когда он оборвал светлую полосу мирного существования людей за стеной Мария. Судьбоносное колесо сделало свой оборот, и, вероятно, ему остается смириться с нескончаемым циклом бессмысленных смертей, прикрываясь верой в праведное дело. Но когда геноцид стал чем-то «праведным»? Сгнившая до зачатков душа не выдерживает тяжести ноши, которую воин возложил на себя, первым начав кровавую резню. Все, чтобы спасти человечество, не так ли? До последнего Райнер верил, что успеет передать силу бронированного титана кому-то более стоящему и уйдет в желанное забвение, чтобы не встречаться с последствиями далеко не верных решений его потерянного детства. Слабый кашель эхом разносится по искусственно созданному кокону, и воин отпускает тревогу восвояси, успокаивая колотящееся в горло сердце: Фалько жив! Может ли Райнер считать, что его долг наконец выполнен? Не нажав на спусковой крючок тогда, в темной каморке, где ошметки его размозженного мозга нашли бы размазанными на стене через пару дней, сейчас он спас будущего героя и воина, который достаточно смел, чтобы не совершать те же роковые ошибки. Может ли Райнер считать, что теперь он имеет право присоединиться к той, которую самолично отправил к горе безымянных трупов? Ведь Армия Марлии однозначно найдет способ справиться с разбушевавшимся подростком с обостренным чувством мести и без него. Кто, кроме него, знает ответ? Последний штрих — мужчина протягивает нечеловеческого размера руки ввысь, пробираясь сквозь остатки дома и его жителей, и закрывает глаза, привычно надеясь, что навсегда. — Вот и ты, капитан! — невесомая, как бархат, ладонь касается его лица, пронизанного отпечатками того, что он является воином. Знакомый голос заставляет его зажмуриться сильнее, и в голове начинается борьба с желанием взглянуть на оказавшегося рядом человека: до дрожи в руках он страшится разорвать тончайшую ниточку, связывающую его со столь сладким наваждением. Райнер знает наверняка — это она. Она, которая боролась с миром за свою семью. Она, которая заставила усомниться в верности его долгу перед Родиной. Она, доверие которой он хладнокровно подорвал. Она, которую он потерял навсегда в борьбе за будущее. — Ты долго сбегал от неизбежного, — говорит девушка с легким укором, как делает мать, когда дитя заигрывается и не поспевает на обед. — Пора остановиться. Давно забытая нежность пальцев, перебирающих его волосы, развеивает мучившие сознание тревоги — он позволяет себе глоток вожделенной свободы, и сердце пропускает удар. Второй. Третий. Как в последние дни перед началом кровопролития в Тросте, в истинной красе предстает она, будущая разведчица. Пока не заставшая сражения с титанами; пока не видавшая дюжину переломанных, обглоданных до неузнаваемости гигантскими тварями тел, которые она была обязана сосчитать и опознать. Живая телом, живая душой. В груди зарождаются очаги невыносимой боли, как если его тело вновь ощутило на себе разрушительные последствия громовых копий. На месте невидимых ран образуется черная бездна из сожаления, злости и горя. Боже! Ему невыносимо смотреть на нее! Как в ее взгляде не скопилось ни капли ненависти к нему, к жалкому убийце?! Она, как никто другой, знает о жертвах его несмываемых грехов, но все еще встречает его на пороге иной жизни? — Почему? — не объясняясь выдавливает из себя Браун. Она понимает его: — Потому что… Потому что я знаю, что наши чувства не были обманом, Райнер, — голос несвойственно ломается на его проклятом имени, словно она хочет перейти на крик, и на секунду перед глазами возникает образ Габи. Или это лишь еще одна безумная выходка больного разума, заставляющая его страдать куда больше? — Райнер Браун, — привлекает она внимание к себе, когда он отводит взгляд в белую пелену пустоты за ее спиной. — Ты больше не обязан сражаться. Желанная ложь ласкает слух. Он искренне хочет верить, что судьба не играет с ним злую шутку, и у него практически получается. Она меняется: кожа — болезненно-белая, а под глазами — темные синяки из-за кошмаров, в которых она находит следующую за ней вереницу трупов тех, кого не удалось спасти. И все же она не прекращает верить в светлое будущее, дарует ему милую улыбку и, невинно моргая, продолжает смотреть на него, словно ничего непоправимого никогда не случалось. Только не озвученные ею слова читаются в усталых глазах: «Ты готов?» «К чему?» — встречный вопрос. — Выбор за тобой. Все еще не знает. Но руки больше не связаны невидимыми путами, и Райнер со всей возможной для него осторожностью прикасается к ее запястью, как будто оно часть драгоценной вазы из хрусталя. Он удивляется, когда ощущает ее тепло. Оно, как наркотик, растекается по его телу и приковывает к себе, вынуждая никогда не отпускать — это все, о чем он мечтает сейчас. Никаких демонов. Никаких титанов. Никаких воинов. Никаких Марлии, Парадиса и Элдии. Только они — два человека, что измучены суровой реальностью, а также их перемолотая страданиями любовь и вечность в небытие. Все еще не знает. Тяжесть вины не позволяет радоваться, потому что он не достоин ни адресованной ему теплой улыбки, ни вида на беспорядочно спадающие на хрупкие плечи лохмы, которые разведчица собирала в неаккуратный хвостик на макушке, напоминавший пальму. Правда, Лиззи не знает, что такое «пальма»; не представляет себе ощущение бриза на коже и то, как нежно омывает ноги прибывающая морская вода, щекочущая пальцы легкой прохладой. И никогда не узнает, несмотря на горячие обещания. Тело пронзает мерзкая дрожь, что для прекращения мучений хочется содрать с себя кожу. Брауну противно из-за себя самого, как если бы его извозили в бочке дегтя: он не так сильно раскаивается за загубленные жизни, как за не исполненную клятву, которую он дал самому дорогому в этом мире человеку под пристальным взором восходящего солнца, знаменовавшего начало чего-то нового. Бессчетное количество извинений срывается с его губ: — Мне так жаль, Лиз… Так жаль, — говорит он с готовностью придушить самого себя за низменную слабость, чтобы той не пришлось наблюдать за его отчаянными попытками вымолить прощение. Откровенный позор. — Я должен был довериться тебе, рассказать обо всем. — Ничего бы не изменилось, — ненамного отстраняется она, — кроме, может быть, мучений твоей совести. — Нет, слова могли поменять многое, — сквозь зубы проговаривает бывший солдат в ее сапоги, — ты бы осталась жива. — Лиззи больше нет, потому что четыре года назад ты оставил ее умирать, — правда звучит четче, чем обманчивое видение. — И никакие слова не спасли бы ее. И нить рвется. В нос ударяет мерзостный запах горящей плоти, и Райнер едва сдерживается от рвотных позывов. Белая пустота, которая некогда задорно игралась солнечными бликами, наполняется темными кубами дыма, обжигающего легкие и открытые участки кожи. Его голос теряет всякие ноты жизни: — Тогда зачем ты здесь? Набравшись смелости, он поднимает голову. Ему удается заглянуть в незнакомые глаза человека, к которому он никогда не должен был привязываться, и у него перехватывает дыхание. Вот оно — воплощение его кошмаров и скрытого в глубине души желания о ее возвращении к нему. Нет сил даже удивиться. Девушка отвечает не сразу: смотрит на него то ли с жалостью, то ли с презрением — от милостивого взгляда не осталось и следа. — Слышишь этих детей? Как по приказу, носитель силы бронированного титана вслушивается в мешанину звуков извне: Габи и Фалько разрывают глотки в унисон, лишь бы докричаться до него. «Пожалуйста, молчите», — шевелит он дрожащими губами, надеясь, что те прекратят мучения. Но только его. Он чувствует, как рука неуверенной хваткой берется за грудки его пальто, а затем девушка резко тянет его на себя. — Не притворяйся, будто не слышишь! — срывает голос незваная гостья с острова, чтобы до него донеслись все слова без исключения. — Точно так же ты бросаешь на произвол судьбы и их, — хрипло завершает она перед тем, как залиться кашлем. — Я знаю, — в полубессознательном состоянии шепчет он. — Я знаю, — повторяет он, но куда тише. — Ты стал одним из нас — тех, кого вы прозываете демонами, — как ядом прыщет «Лиз», а он борется с желанием возразить ее словам. — Отвечая на твой вопрос: я здесь, чтобы вернуть худшего из нас в устроенный им Ад. И в подтверждение раздается рычание пятнадцатиметрового дьявола, прибывшего сюда из-за океана, чтобы продолжать сеять первобытный хаос. — Я так не могу! Смерть идет за мной по пятам, но забирает окружающих меня людей: Марсель, Марко, Бертольд… Даже ты! Я больше не узнаю тебя, — мотает головой он. — Дайте мне уже закончить это! — Тебе никто не мешает: твоя жизнь не стоит и грязи на подошве, — она отпускает помятую ткань пальто и встает, старательно отряхивая руки друг о друга. — Но ты все еще можешь доказать обратное — спасти тех, кто нуждается в тебе сильнее всего, — и отворачивается, всем видом указывая на свое нежелание вести разговор дальше. «Он хочет сожрать Галлиарда!» — опять Браун слышит вопли Габи и Фалько, которые вот-вот потеряют надежду. — Не облажайся на этот раз, Райнер, — тыльной стороной руки разведчица проводит по своему лицу. До ушей доносится кроткий скрежет отдаляющегося устройства пространственного маневрирования — она уходит без прощаний. Призрак прошлого не оборачивается на пронзившую землю молнию и пропадает за крышей уцелевшего здания.