без обид и без рук

       когда кажется, что хуже быть уже не может, хуже станет. константа жизни, вбитая в голову с юных лет, которую мелло мог выбить у себя на внутренней стороне века, до того часто он ее вспоминал.        оказавшись на дерьмовой тусовке — даром, что алкоголь не паленый, — он хотел влить в себя пару стаканов и слиться как можно скорее, а потом выцепил взглядом в толпе знакомую белокурую голову. болезненно знакомую.        что-то внутри хочет искать оправдания к каждому совершенному действию, но каждый из них знает, что это бесполезно. эту константу каждый зазубрил еще давным-давно, и, если ниа сумел научиться жить, не жалея ни о чем и не возвращаясь к ней, то у мелло были проблемки.        да у него со всем были проблемки. огромные, мать их, проблемки.        ниа, кстати, одна из них.

мне кажется ты славная но я плохой мы на трезвак не ладим но ладим в говно

       почему он здесь? кто пустил этого ребенка сюда? плевать, что ему девятнадцать, почему он здесь, и почему в его руке этот вонючий красный стаканчик? кто ему налил? что ему налили?        мелло испытывает желание перехватить тонкое запястье и забрать эту дрянь как можно скорее. вылить содержимое на пол, а стаканчик смять и выкинуть под ноги толпе. ниа — на руки и в такси, домой, в кровать.        кажется, что кто-то стучит по черепной коробке изнутри — очнись, проснись, ты больше не можешь так делать, ты больше не можешь даже думать о таком. выпей свое дерьмо из своего стаканчика и угомонись. подцепи кого-нибудь, слейся с толпой, выкинь из головы все, что тебя тревожит. ты пришел сюда отдохнуть, а не следить за передвижениями белокурой головы в куче людей. кажется, мелло стучит в ответ и плюет на все — на стакан, на толпу, на «можешь» и «не можешь».

ты смотришь на меня как будто я торт попробуешь кусочек и захочешь еще

       он выпил достаточно, чтобы выключить голову сейчас, и включить ее только следующим утром с дебаффом похмелья, он сминает пустой стаканчик и бросает под ноги толпе, вливаясь в нее.        хватает ниа за руку.        разворачивает к себе лицом.        пальцами за подбородок и рывком наверх, к себе поближе.        — не знаю, что ты там выпил, — ниа хлопает ресницами, и впервые мелло это не бесит, — мне насрать, честно, но видеть эту дрянь я больше не желаю.        мелло скучал.        ниа скучал тоже.        каждое их движение — руки на талию, губы к губам, — рефлекторное, неосознанное. забытая привычка, оставшаяся в мышечной памяти, выполненная случайно.        у них тысяча и еще один секрет друг от друга и от всего мира. столько же невысказанных слов. им бы посидеть на балконе в квартире келя, на трезвую голову, с выключенными телефонами. поговорить, обсудить все — но дойдут ли они до такого разумного решения проблемы? вряд ли.

не спорь со мной я прав не корчи из себя святошу ведь ты дьявол как и я

       целовать ниа приятно. нежный, податливый, приятный на ощупь, будто бы сотканный из облаков и тепла, а губы всегда мягкие, в самый раз для жадных, отчаянных поцелуев. у мелло сухие, обкусанные со стресса, нервов и голодухи, но ниа прикасается, целует, встав на цыпочки и приоткрыв рот. пускать в ход язык ему боязно, да и не умеет он — мелло лучше других знает — и аккуратно прижимается губами к губам, надавливает, сминает своими.        хочется сказать «дурак ты, давай покажу, как надо».        ниа забирает слова с его языка на свой, а потом опасно покачивается и оступается, не устояв на носках. ему сложно, разница в росте дает о себе знать.        — поедем отсюда?        — к тебе или ко мне?

я убиваю боль чтоб еще побыть с тобой другой был бы труп но я тут и живой

       дело приняло опасный оборот еще в самом начале, а сейчас бесповоротно и безнадежно полетело в тартарары. спасти их от непоправимого могла только реакция ниа на выпитый алкоголь или конец света.        конца света не прогнозировалось.        мелло херовую выпивку не позволял пить ни самому себе, ни остальным.        для хаотично двигающихся по паркетному полу людей их уход ничего не значит — так уже ушли, уходят и продолжат уходить неизвестные парочки, чтобы продолжить наедине, это никого не удивит. рюузаки и сам бы не обратил внимание, если бы с ужасом не признал в спутнике своего друга второго своего друга.        — что такое, рюузаки? вставило? тошнит?        — нет-нет, все…        он соврет, если скажет «все хорошо», наблюдая, как мелло перемежает поцелуи с касаниями рук к телу, балансирующими на грани допустимого, как вслепую застегивает на ниа его пальто, прижимая к дверному косяку спиной, как одевается сам, не обращая внимания ни на кого другого.        он бесчеловечно соврет, но за воссоединившимися на одну ночь любовниками захлопывается дверь, отрезая его от них, и выхода больше нет.        — все хорошо. налей мне еще, окей?

я убиваю боль когда я с тобой для них я герой для тебя простой

       нет ни малейшего желания думать о чем-либо еще, есть только греховное желание действовать в свое удовольствие, ради своего блага, ничего более. неприкрытое влечение не смущает, лишь наоборот, распаляет, заставляет припадать к чужим губам снова и снова, сжимать в объятьях, отодвигать расстегнутый воротник в сторону, прикасаться к шее, к телу. тело знает, что последует далее, и внутри все горит, изнывает от этого пылкого желания.        мелло ненавидит терпеть.        нетерпеливый, жадный, требовательный, берущий все, что захочет, там, где захочет — вот таким он был. вот таким ниа его помнил. вот таким он предстает перед ним этой ночью, трогая в чувствительных местах без опаски, глядя в глаза без сожаления.        зачем сожалеть, когда можно возжелать?

на текиле соль и мы опять в ноль залетаем в номер и сносим все

       касания рук к телу кажутся знакомыми, и ниа почти всхлипывает, запрокидывая голову, подставляя шею под удар. кель безошибочно находит то чувствительное местечко, что так полюбил, когда они были вместе — под челюстью, можно почувствовать пульс, и он обожал прикасаться губами, когда ниа был на грани обморока от физического истощения, а его сердце бешено колотилось. он выжидает, считая удары, а после сжимает зубы на тонкой коже, оставляя след.        пожалеют ли они об этом утром? скорее всего.        имеет ли это значение сейчас? никакого.        они пьяны и вымотаны своей враждой, своими недомолвками, всей своей хуйней, которая сопровождала каждый день их жизни с того дня и по сегодняшний вечер, и если есть вариант выпустить эмоции наружу лучше, чем секс экс-партнеров, то мелло оставит вам свою почту, а ниа скажет написать в дм. они выслушают ваши предложения, как только закончат со своим делом, потому что, возможно, есть варианты получше, но ниа уже в ауте, а мелло в ударе, и не найдется кого-либо или чего-либо, что интересовало бы их сейчас сильнее, чем они друг друга.

на тебе белье снять гладить или шлепать твой взгляд будто пропасть твои бедра цель взять

       губы оставляют на шее многочисленные поцелуи, пока кель расстегивает пуговицы слишком большой рубашки, которая слишком быстро сползает с плеч на локти ниа, как только пальцы вытаскивают из прорези последнюю пуговку.        аккуратно, нежно, трепетно — только так можно и нужно обращаться с ниа, мелло лучше других знает. сейчас, когда он уязвим, разгорячен и смотрит снизу вверх так трогательно, так вкрадчиво — особенно.        голова идет кругом от выпитого, и ниа сжимает чужие плечи, чтобы не упасть на пол, чтобы не пошатнуться, пока он стоит на носочках, подставляя шею под поцелуи. мелло не даст ему упасть, он знает, но болтаться безвольной болванкой не хочет, не позволит самому себе. им уже некуда отступать.        танцевали на грани по гиперболе — приближаться, но никогда не пересекаться, — а потом запутались в дорожке шагов и упали, один за другим, потащив обоих на дно.        мелло ведет, а ниа идет спиной вперед, после натыкаясь на кровать и свободно падая. страшно ли ему? ни в жизнь.

девочка я остыл но ты жжешь во мне костры видимо ты забыла где совесть где твой стыд

       когда он нависает сверху, вглядываясь в раскрасневшееся лицо, как в первый раз — как будто не было молчания, обид, колких слов, не было ночных звонков в пустоту, перечитанных до рези в глазах переписок, заученных наизусть сообщений, не было удаленных из памяти т9 «люблю тебя» и «и я тебя», всего этого, их обоих — бояться нечего.        светлые пряди свисают, обрамляя лицо, и ниа не может прочитать его эмоций. хочется убрать, заправить за ухо, и он поднимает руку, но мелло перехватывает ее за запястье и пригвождает к кровати, наклоняясь ниже. концы щекочут лицо, а потом шею, когда его губы накрывают губы ниа. поцелуи лучше слов, ниа помнит, ведет свободной рукой по чужому боку, ухватываясь почти отчаянно. у них все так — отчаянно. и касания, и поцелуи, и тихий шепот слов.        ниа не хочет думать, когда в следующий раз судьба сведет их так. мелло с ним мозгами перекликается. они действительно умеют понимать друг друга. до сих пор сохранилось это — понимание с полуслова, с одного взгляда. ценное умение, хранимое в груди с трепетом, хоть и пытались они переломать друг другу каждое из двадцати четырех ребер.

говорить мне я грубый откроешь мне два пункта без обид и без рук нарушаю один из двух

       сердце бьется так, что становится больно, и стон на выдохе кажется болезненным, и кель сцеловывает боль, будто бы извиняется. касается губами губ, лица, шеи, оставляет влажный след на остром кадыке, проводит языком по веточке лаванды под ключицей, потому что ни сил, ни смелости сказать ему в лицо нужные им обоим слова нет, и мелло гарцует, пляшет под ту песню, под которую умеет.        они оба умеют только так, никак иначе.        ладони — скользящим касанием от лопаток к пояснице, губы — невесомым поцелуем ко лбу, глаза — куда угодно, но не в ответ. проще раскрыться полностью, чем взглянуть в чужие глаза.        что он там увидит? а что увидит мелло в ответ?        думать не хочется.

трогаю трогаю твой тачскрин тебя разблокировал

       мелло стягивает узкие белые джинсы почти по привычке, и жар от возбуждения перекрывает стягивающуюся узлом боль — забудь, забудь, забудь. абстрагируйся, не думай ни о чем, выкинь свой мозг из черепной коробки к херам. под его руками ниа тихо стонет, подается навстречу, тянется за ним, и мелло не смеет отвернуться, отмахнуться, проигнорировать — тянет его за собой. вдвоем не так страшно. вдвоем не так больно.        грудную клетку ломит изнутри — сердце отчаянно бьется, разгоняя кровь, а под ним скребется что-то неизвестное, что-то безымянное, что-то безутешное, что лишь питается их сегодняшней встречей, что выпивает их поцелуи до дна и крепчает в своей тоске. ниа ищет горячую руку мелло, переплетает пальцы и зажмуривается — он позабудет обо всем уже в следующее мгновение, он знает, но ощущения сравнимы с прыжком в реку, где не знаешь дна.        утянет на дно или справишься.        ниа, кстати, плавать вообще не умеет.

мне кажется ты славный но каждый твой вдох мне будет не по нраву закроешь свой рот

       бедра прижимаются к бедрам, пальцы в лубриканте скользят сначала внутрь, потом наружу изнутри, как и эмоции, как и первые слезы — мелло сцеловывает их, заводит свободную руку за спину, обнимая, прижимая к себе крепче.        он накрывает губы ниа своими, когда тот стонет, и целует настойчивее, когда проникает внутрь, когда расстояния между их бедрами нет, и мир сузился до невозможного, как и сам ниа, запоздало среагировавший. он узкий, мелло знает, у него никого не было, мелло знает, кель единственный, кому дозволено касаться этого тела, доводить до истомы, до экстаза, до безумия, мелло знает.

мне пофиг на тебя да ты с крошками хоу я буду не одна и ты порвешь телефон

       ниа смотрит на него снизу вверх, смотрит своими бездонными глазами, манит за собой на самое дно. интересно посмотреть на того, кому хватило бы сил или смелости отказать ему — но мелло интересуется не этим, абсолютно не этим.        худые ноги сведены за его спиной, чтобы не упираться острыми коленками в бока, а руки болезненно сжимают плечи, обхватывают спину. все знакомо до боли — каждое движение бедер, каждый стон ниа, каждое сказанное сбитым шепотом на ухо слово, — будто бы заученный сценарий, по которому они шли десятки, сотни, тысячи раз.

я знаю как себя твое дурацкое все я скучаю бэд бой напивайся в дерьмо

       наплевать, что давным-давно сожгли его, наплевать, что жизнь это не кино, наплевать-наплевать-наплевать, в груди теплеет от того, что забытое вспомнилось, и кель сосредотачивается на этом, целует ниа, прижимает к кровати своим весом, берет его всего, без остатка, без сожалений, без стыда и совести.        сосредоточиться на чем-либо не представляется возможным — ни на движениях члена внутри, заставляющих перемежать стоны со вскриками, ни на смыкающихся на выступающей косточке ключицы зубах, от которых наверняка останется след, ни на заботливые поглаживания по спине, идущие в разрез с острой кратковременной болью, — ниа теряется, он может только принимать и чувствовать, но не думать.        он мог бы сказать мелло, что для него это перебор, но он получает слишком много удовольствия, чтобы сознательно лишить себя его, и, подытоживая, скажет ли он?        да ни за что на свете.

я запираю дом когда я с тобой была ты не любил это ты не ценишь слов

       губы мелло снова на его, и он, как и всегда, ведет за собой, целует первым, целует более умело, заставляя ниа всхлипнуть прямо в поцелуй. кажется, что кель управляет им, его языком, и для ниа это не в новинку, абсолютно нет — ему нравится быть ведомым, а не ведущим, и он позволит мелло вести себя, не скажет ни слова против.        да и кто бы посмел сказать, когда в то же мгновение вбиваются внутрь так сильно, так сладко, что сил на слов не находится — только на полные сладкой истомы стоны. ниа кажется, что мелло уловил какой-то ударный бит, и двигает бедрами ему в такт, выбивая все живое, все мысли, весь воздух из его тела, оставляя только желание, абсолютное, всепоглощающее, перебивающее весь здравый смысл желание не заканчивать, не прерываться.        кель что-то шептал ему на ухо — что-то сладкое и стыдное, низким, хриплым голосом, от которого мурашки шли от основания черепа до копчика, вдоль позвоночника, заставляя содрогнуться всем телом.

ты всем говорил своим телкам что и мне и что такое бой для тебя любовь а

       ниа не разбирал слов, не различал их, но бессвязно бормотал что-то в ответ, соглашался с чем-то, просил о чем-то — сам не понимал, о чем. кажется, не медлить, кажется, заставить его кончить прямо сейчас.        необходимости просить его дважды не было.        ниа, будучи на пределе, стонал громко, тонко, не отдавал себе никакого отчета о происходящем, не думая ни о чем, только сжимая талию мелло бедрами и впиваясь ногтями ему в плечи, неспособный на что-то большее, чем податливо развести ноги шире, податься вперед, подставиться под руки.        видеть его таким сейчас — лучшая награда для мелло, и он прикусывает тонкую кожу на чужой шее, вбиваясь в ниа отчаянно, сорвавшись с того ритма, просто доводя его и себя, не жалея и не щадя. для ниа это ощущается, будто тот тугой узел, что был внутри его тела весь этот вечер и всю эту ночь, затягивается туже каждый раз, когда мелло входит в него снова, а сейчас затянулся на его шее, душа, лишая воздуха, заставляя беспомощно дрожать и про себя молиться неизвестно о чем.

это все дешевка ты мне сделал больно но теперь все равно забирай пропадай или я выкину шмотки

       они кончают одновременно — ниа срывается на крик, оставляя красноватые следы от ногтей меж чужих лопаток, а мелло гортанно стонет, рухнув на него и сжимая в руках, пока его член пульсирует внутри.        мокро, жарко, душно, кель вслепую ищет губы ниа, и, найдя их, целует так глубоко, так отчаянно, что сердце щемит, и у ниа на глазах выступают слезы, и он не прекращает дрожать в его руках.        сбитое к черту дыхание восстанавливается медленно, как и биение сердца, как и способность логически мыслить. ниа ощущает дрожь в коленях, на внутренней стороне бедер, всем своим телом, и знает, что мелло ощущает ее тоже, и именно поэтому прижимает его к себе, именно поэтому беспорядочно целует в макушку, именно поэтому не дает отстраниться, перевернуться, уйти.

девочка я остыл но ты жжешь во мне костры видимо ты забыла где совесть где твой стыд

       это большее, что он может ему дать, потому что утром мелло здесь уже не будет.        будет свернутое вокруг ниа одеяло, будет стакан воды на тумбе, будет записка «убирайся и дверь за собой закрой». будет очередной бан в твиттере, будет срыв в подушку, будет раздербаненная пачка салфеток. будут лиловые засосы по плечам и боль в тазобедренных суставах, будут ныть царапины на спине и плечах, будет идущее из самого сердца отчуждение.        мелло подкурит от открытого огня и затянется так сильно, как только сможет.        перед тем, как сгореть, у них было что-то. что-то общее. что-то, что нормальные, адекватные и не ебнутые на всю голову люди называют «любовью».

говоришь мне я грубый откроешь мне два пункта без обид и без рук нарушаю один из двух