Или он, или я — выбирай, Джон

— Джон, я тебя люблю. — Я тебя тоже. — Джон, жареная колбаса. — Я тебя тоже. Понятно… Шерлок вздохнул. Он знал, что Джон его любит. Любит страстно, до дрожи. Более того, он прекрасно осознавал, что является его неистребимой зависимостью, и порой это даже немного мешало. В том случае, например, когда оказывалось несколько не ко времени. Но всегда это было очень приятно, всегда это грело сердце и так мощно будоражило кровь, что Шерлок сам себе удивлялся, считая собственное тело далеким от подобных энергетических выбросов. Но «выбросы» Джона поражали воображение! Разве такое возможно? Неужели изобретательная мать природа предусмотрела еще и такое? Или она предусмотрела это только для Джона? Стоило ему, Шерлоку, бросить даже мимолетный, скользящий, ни на что не претендующий и ничего не обещающий взгляд на одно заветное место, как Джон замирал… Иногда он пребывал в «замирании» достаточно долго — Шерлок подозревал, что процесс «вставания» был для Джона мучительно сладок, и он смаковал каждый его этап. А потом произносил обожаемую Шерлоком фразу: — Шерлок, иди сюда, я тебе что-то скажу… Бывали, конечно, казусы, и бывали достаточно часто. Винить в этом Шерлока было бы несправедливым — разве возможно контролировать взгляд, когда мозг сосредоточен на серьезном и важном деле? Кроме того, этот непослушный взгляд сам собой фокусировался в определенной точке — видимо, в этой точке располагалось нечто магнетическое для глаз, и глазам в этой точке было особенно хорошо и уютно. Но неудобства в подобных ситуациях, увы, обеспечены. Перехватив намагниченный взгляд, Джон сразу же начинал «замирать», а потом — беспокойно ерзать. А если вокруг — кабинет инспектора Лестрейда или, к примеру, место страшного преступления? Где тут можно «что-то сказать»?! Да и есть ли на это время… Кроме того, недвусмысленные телодвижения Джона начинали Шерлока отвлекать, туманить его совершенный мозг, сбивать его с мысли. Время от времени он даже прикрикивал: — Джон, уймись! Окружающие многозначительно переглядывались: что за характер у человека, лишь бы к чему-нибудь прицепиться! Стоит себе Джон Ватсон, молчит, переступает с ноги на ногу… Устал. С кем не бывает. А этот?! И как только бедный Джон его терпит? И как только он может находиться рядом с этим заносчивым снобом, с этим павлином? И как только… А Джон был счастлив. И Шерлок был счастлив. Оба они были счастливы. А потом появился третий. И кто из них лишний, с полной уверенностью Шерлок ответить бы не решился. * Да, Джон любил Шерлока очень сильно и хотел его день и ночь. Но блогер в Джоне был неистребим. Даже Любовь смиренно уступала место его Литературному Дару. Охваченный писательской страстью, Джон становился непробиваем и на какое-то время исчезал для этого мира. Шерлок ужасно бесился, но терпел, потому как имел к этому беспределу самое непосредственное отношение: писал Джон о нем, о его фантастической проницательности, о его невероятном уме и прочих услаждающих тщеславное сердце «глупостях». В такие противоречивые минуты Шерлок метался между собой и собой — собой, ждущим внимания и ласки любовником, и собой, гениальным детективом, заслуженно восхваляемым Джоном в своем пользующимся бешеной популярностью блоге. Но терпение имеет свойство заканчиваться. * — Джон. — Угу… — Джон! — Угу, угу… Я сейчас… — Что — сейчас? — Полью… Кого и чем он намерен полить, оставалось загадкой, но эту загадку разгадывать Шерлок не собирался — много чести. Отсутствующее выражение лица, потусторонняя полуулыбка, мечтательность во взоре… Тоже мне, бином Ньютона. Шерлок медленно закипал. Я тебе сейчас «полью»! Начинались «отвлекающие маневры»: он присаживался рядом, тяжело и громко вздыхая, вызывающе шуршал халатом, если, конечно, был в халате, ронял на пол стопку газет, а потом собирал их так шумно, будто кирпичи ворочал или горы сдвигал. Джон постукивал клавишами, уставившись в монитор, и на внешние раздражители не реагировал — в это время там, на просторах его фантазии, Шерлок изящным жестом выхватывал пистолет из рук очарованного им преступника (прозрачных намеков на то, что все без исключения сходили с ума от Шерлока Холмса, Джон избежать так и не смог) и приставлял дуло к «покрытому холодным потом лбу беспощадного, смертельно опасного злодея». Напоследок, как крайнюю меру, Шерлок приберегал самое верное средство борьбы с писательским жаром — свой собственный рот. Он опускался на колени, неслышно подползал к Джону и, резко раздвинув его бедра, выныривал в ошеломительной близости от ширинки, обдавая ее не меньшим жаром, чем жар литературный. Джон заметно вздрагивал, но продолжал стучать. Ах так? Заалевшее от негодования лицо прижималось к плотной джинсовой ткани, нежно, но настойчиво потираясь носом о рельефно очерченную выпуклость, втягивая теплый запах родного тела… Шерлок мгновенно шалел и от тепла, и от запаха, а Джон стучал себе и стучал, хотя выпуклость его (какого черта у него все всегда выпирает?!) становилась куда объемнее. Ничего, ничего, посмотрим, что будет дальше… Нос уступал место ладони, которая, не в пример лицу, прижималась куда плотнее, и не просто потирала, а вызывающе терла, мяла, захватывала вздыбленный, но по-прежнему отвлеченный от реальности член. Но грудная клетка маститого писателя уже высоко вздымалась — взволнованные легкие качали воздух все интенсивнее. Горло выдавало первую порцию невозможно эротичных стонов — тихих, дрожащих, сдобренных простуженной хрипотцой. А неутомимые пальцы продолжали выстукивать свой шедевр. Черт! Черт! А если так? Легкий скрип ползущей вниз молнии, короткая заминка (пуговицу на этих джинсах ненавижу!), ослепительно белый трикотаж, давно уже готовый лопнуть под напором плоти, рвущейся к любимым рукам и губам, а потом и сама плоть — большая, горячая, налитая страстью. Джон резко двигает тазом, судорожно сжимает бедра, больно заехав Шерлоку по ушам, и удары по клавиатуре становятся реже. Наполненный медовой слюною рот обхватывает увеличенную до гигантских размеров головку (почему бы и Шерлоку не прибегнуть к гротеску — пусть головка Джона будет гигантской), и Шерлоку на затылок весьма ощутимо опускается ноутбук, в который намертво вцепились побелевшие от напряжения пальцы. — Джон, с ума сошел?! Даже головка выскользнула изо рта! — О, Шерлок… прости… мать твою… дьявол… прости… прости… еще… еще… о черт… То-то же! Ноутбук захлопывается с пугающим хрустом и прижимается к сотрясаемой сердцем груди. Никак не можешь расстаться? Дюма новоявленный! Язык пробегается по стволу, вылизывая набухшие вены, проникая в приоткрытую щелку уретры — сладко, вкусно, бесподобно… — О боже… О господи… — стонет Джон. — Кажется, там... нужна... запятая... И ноутбук летит на диван, а пальцы вплетаются в шелковистые пряди. Запятые и все остальное, слава богу, улетучиваются как предрассветная дымка. — Шерлок… родной… Все кончается сумасшедшими оргазмами с подвыванием и громкими всхлипами, а для Шерлока кроме того припасена космическая порция поцелуев — понимает Джон, как надолго отвлекся от любимого человека, и извиняется от души. Он забывает, что является популярным блогером, забывает о времени и пространстве — он целует Шерлока, и этим сказано все. Голое (раздел за сорок пять секунд, по-солдатски), доверчиво открытое тело зацеловано с таким энтузиазмом, что где-то в глубинах своего подсознания утомленный ласками Шерлок с надеждой вспоминает заброшенный в угол дивана компьютер. Но Джона уже не остановить — он соскучился. Губы продолжают стонать от неземного блаженства, добравшись уже до подмышек, полных пьянящего аромата и таких трогательно нежных, что разрывается сердце. На ковре неудобно и жестко. Но только Шерлоку и его припечатанной к полу спине. А вот Джону очень даже удобно и мягко — Джон лежит на Шерлоке, блаженно вылизывая каждый тоненький волосок. Да, ничего не скажешь, Джон Ватсон — человек увлекающийся… Но когда, с грохотом отодвинув журнальный столик и стряхнув с Шерлока свалившиеся газеты, Джон приподнимает длинные ноги героя своих повестей и рассказов и раздвигает в стороны его бедра, мысли о неудобстве исчезают сами собой. Тело заполняется такой невероятной величиной, и величина эта так потрясающе точно знает, что и как надо делать, куда и как надо толкнуться, с какой скоростью и под каким углом двигаться, что Шерлок понимает, что готов трахаться с Джоном даже на канате, лишь бы чувствовать внутри себя этот раскаленный жезл любви. — Шерлок… — Джон… — Шерлок… И кончил-то Джон уже дважды (с талантливыми блогерами такое бывает — сплошь и рядом), и нацеловался так, что его губам могла бы позавидовать сама Анджелина Джоли, а все продолжает сжимать дорогое тело в объятиях, бормочет на ухо нежности, гладит обожаемые ягодицы, бережно поглаживает пальцами растревоженную ложбинку, мокрую от стекающей теплыми каплями спермы. Любит. Любит без памяти. * Но на следующий вечер он снова оказывался в плену своего таланта: стучал, как дятел, даря поклонникам очередную порцию счастья. Шерлок уже запутался, чьи это поклонники — его или неутомимого летописца. Со временем увлеченность Джона писательством перестала носить безобидный характер, постепенно превращаясь в проблему. Даже для него самого. Начались опоздания на работу. Вскочив чуть свет и тут же уткнувшись носом в клавиатуру (полчасика и всего пару строк), Джон забывал о времени, равно как и о завтраке для себя и для Шерлока. Хотя бывало, он завтрак готовил: прилипшая к сухой сковороде (забыл о масле, совсем забыл!) подошва-яичница и скрученный в хрустящую стружку бекон. Спасибо, Джон. Очень вкусно. Бросив тоскливый взгляд на захлопнутый ноутбук и торопливо махнув на прощание, Джон убегал, на ходу завязывая шнурки. Конечно, все это можно было как-то терпеть: опоздания и торопливость (все равно ведь любит), щедро посоленный кофе, уютно расположившуюся в морозильной камере упаковку яиц, вилку, которая вместо ветчины пытается проткнуть ничего не подозревающую руку любимого… И даже это доводящее до белого каления клацанье. Но пренебрежение тем, чем пренебрегать преступно… Во-первых, то, ради чего Шерлок стоически терпел ворвавшийся в их устоявшуюся жизнь бардак — расследования кровавых злодеяний. Ну посудите сами: в самый напряженный момент, когда злоумышленник вот он, близко, но того и гляди растворится в темноте подворотни, слыша отчаянный крик «Джон, стреляй, стреляй, а то уйдет», ваш верный помощник и друг выхватывает из кармана ненавистный блокнот и такую же ненавистную ручку и, застыв на месте, начинает что-то строчить. И ладно бы «замер», это еще можно как-то понять и простить… Во-вторых, ночь, которую Шерлок уже успел полюбить. Познав блаженство уснуть в теплых объятиях и в них же проснуться, Шерлок расслабился. Его сон стал здоров и крепок — ведь оберегал его Джон. Будучи днем желчным и неприступным для окружающих, а иногда и для самого Джона, ночью Шерлок перевоплощался в доверчивое, сентиментальное создание, когда, согретый щедрым теплом, засыпал на подушке Джона — обвитый крепкими любящими руками. Теперь Шерлок спал очень чутко, как в почти забытый период своей асексуальности. Вот уже несколько раз, заснув в надежных объятиях, просыпался Шерлок один. Ладно бы только утром, к этому Шерлок привык — Джон и раньше поднимался ни свет ни заря, готовил завтрак, собирался в клинику. Но ночью… Проснуться посреди ночи в кромешной тьме и неуютном одиночестве — это уже не шутки. А бывало и совсем уже оскорбительное — только что Джон стонал, кончая в любимое тело, только что дрожал и задыхался, нашептывая что-то немыслимое и с упоением посасывая тонкую мочку, и вдруг уже натягивает пижаму. — Ты куда? — Водички попить. Спи-спи, отдыхай. Жаркий поцелуй в губы и осиротевшая кровать. А через некоторое время вороватое «стук-стук». И до такой степени это обидно, что сердце леденеет. А самое обидное, что сейчас, долбя осточертевшую клавиатуру, Джон по-прежнему с ним, с Шерлоком: рисует яркими красками своего богатого воображения его уникальный ум, его доблесть, его неповторимое мужество и небывалую отвагу. А сам Шерлок лежит один, удовлетворенный сексуально, но возбужденный морально. *** Он понимал, что затягивать дальше нельзя — какая же это любовь, если за весь вечер тебя только пять раз поцеловали, и один из этих пяти разов зачем-то в пуговицу на рубашке. И что это за ужин на троих: Джон, Шерлок и… этот?! Купаться вообще пришлось одному, потому что «у меня новая информация о брыжейке, надо срочно с ней ознакомиться, почитать...» А сам не читает, сам пишет. Конспиратор из него никакой — даже сквозь шум воды слышны недовольные вопли: — Повтор! Снова повтор! Срочно найти синоним к «неподражаемый». Тем более что воду Шерлок включил только для виду, а сам в это время подслушивал у слегка приоткрытой двери. * Шерлок все подготовил заранее: собрал все свои вещи (чтобы напугать пострашнее), договорился с Майкрофтом о краткосрочном (хотелось бы верить) приюте, до секунды рассчитал время, которое сможет выдержать вдали от Джона (какое-нибудь несложное убийство было бы подарком небес в этот кошмарный период разлуки) и предстал перед ничего не подозревающим Джоном во всей красе: в пальто, шарфе и с двумя чемоданами наперевес. Джон домывал посуду. (Шерлок все же решил поужинать напоследок — неизвестно, когда теперь у него появится аппетит.) «Этот» лежал на подоконнике, притаившись там как библейский змей-искуситель. — Или я, или он, — спокойно сказал Шерлок ошеломленному его одетым и решительным видом Джону. — Кто? — машинально спросил его Джон, а сам испуганно на ноутбук посмотрел. — «Кто», — горько усмехнулся Шерлок и обиженно поджал губы. — Вот он и стал для тебя живым… Ну что ж, надеюсь, он обеспечит тебе хотя бы литературный оргазм. И повернулся к ничего не понимающему Джону спиной. — Ты куда? — впился в спину удивленный вопрос. Не дошел еще до Джона весь трагизм происходящего, не дошел… — Я ухожу, Джон. Ухожу от тебя навсегда. Прощай. — Ку… Ку… — Вот и «кукуй» теперь со своим… этим! — бросил Шерлок через плечо и ушел. * Джон не понимал, как у него хватало душевных сил открывать утром глаза (учитывая, что закрылись они лишь под утро), мыться-бриться, чистить зубы, пить отвратительный (без Шерлока все отвратительно) кофе, тащиться на работу, а вечером тащиться домой, зная, что ожидает его только гнетущая пустота. Квартира пугала до дрожи — никто его там не встречал. Некого ему больше целовать, некого обнимать, намыливать в душе ароматным гелем, традиционно завершая мытье любимого тела быстрыми и резкими движениями кулака… Некого с упоением слушать, не на кого ворчать. Но больше всех пугала кровать — огромная, холодная и враждебная. Свой ноутбук он ненавидел. От одного только взгляда на него Джона тошнило, но он нарочно его не прятал, более того, держал на самом видном месте — казнил себя самым жестоким образом. «Тоже мне, писатель. Кому нужны твои тупые рассказики? Две тысячи человек за день! Ну и что? Хоть пять тысяч! Хоть сто! Где теперь Шерлок? Потерял ты своего Шерлока». Джон так извелся, что перестал есть и спать. И даже порывался спалить ноутбук в камине. А Шерлок упорно молчал, отключив телефон. «Разве так можно? — укорял его мысленно Джон. — Это бесчеловечно, Шерлок. Peine forte et dure* запрещена в Англии ещё в 1772 году! Я без тебя совсем не могу…» * Но судя по всему, Шерлок тоже без Джона не очень-то мог. На Бейкер-стрит он появился ближе к вечеру шестого дня Peine forte et dure и выглядел так, будто его пытали. — Привет, Джон. — Шерлок… * Он носился по квартире, не зная, куда Шерлока посадить, чем его накормить-напоить и, самое главное, как бы поскорее его уложить. От его стремительных передвижений у Шерлока рябило в глазах, а изможденный вид и легкая небритость возбуждали неимоверно. Шесть дней без Джона — это шесть дней без Джона. Шерлок сделал предупреждающий жест. — Джон, остановись. Прежде чем… В общем… Только не ври! Ты сделал свой выбор? — И Шерлок ткнул подрагивающим от волнения пальцем в покрытого пятидневной пылью соперника, виновато притулившегося на журнальном столике. — Он или я? — Шерлок, — проскулил отчаянно Джон, — хочешь, я его… миссис Хадсон подарю? * Джон едва не заплакал, обняв исхудавшее тело. «Какого черта я его так и не накормил?!» И понюхать хотелось Шерлока, и потрогать, и попробовать на вкус (сладость рта, солоноватость промежности и подмышек)  — хоть разорвись! Он стонал, охал и ахал, и целовал, целовал, целовал, не давая Шерлоку передохнуть. И думаете, Шерлок был против? …Доводя Джона до обморока сумасшедшими толчками, проникая в родное тепло настолько глубоко, насколько хватало природной длины, Шерлок решил: черт с ним, пусть стучит. Только бы видеть это искаженное страстью лицо, эти сияющие глаза, наполненные такой любовью, ради которой можно стерпеть что угодно, даже вышивание крестиком. И, проснувшись посреди ночи в одиночестве, совсем необязательно злиться и уж тем более паниковать. Стук, стук, стук… Рядом, совсем близко. Значит не о чем беспокоиться. Настучится досыта, а потом неслышно откроет дверь спальни, подойдет к кровати на цыпочках, осторожно, чтобы не разбудить, ляжет рядом и не выдержит — обнимет. * Кто виноват, что все в жизни складывается именно так? Стоило только Шерлоку вернуться домой и простить, стоило только Джону расплескать по постели без малого шесть дней копившуюся страсть, а звеняще-легкому организму расслабиться, как сразу же приползло вдохновение и зашипело ядовитой змеей. Джон делал вид, что не замечает его, усиленно гнал настойчиво стучащиеся в голову мысли, но, прислушиваясь к уютному сопению спящего Шерлока, понимал, что все бесполезно. Творческое нетерпение сочилось из каждой поры, вырывалось вместе с горячим дыханием, выжигало душу адским огнем. Он едва заметно пошевелился. — Водички попить? — раздался совсем не сонный голос. — Шерлок… Только один глоточек. Один. — Господи, Джон, ты же мне обещал! — Это нечестно! — раскипятился вдруг Джон. — Если бы тебе предложили ужасный выбор — или я, или очередной загадочный труп? И сразу же смягчил свое кипение легким поглаживанием теплой щеки: — Шерлок, ты тоже гений, и должен меня понять. Конечно же, гении всегда друг друга поймут. Иди уже, господи боже мой. Но прежде чем начать изменять Шерлоку с ноутбуком, Джон припал к его губам. И такими они были сладкими, а бархатная темнота спальни такой таинственной, что припал Джон надолго, постепенно перемещаясь все ниже и ниже. И везде было сладко, а темнота становилась все таинственнее и таинственнее… И вскоре два практически одновременных выброса энергии слились в один мощный взрыв. А вдохновение в это время терпеливо ожидало, когда о нем вспомнят, и ничуть не уменьшилось, даже можно сказать возросло. * — А может быть, со мной посидишь? Хочу, чтобы ты всегда был со мной, — покидая кровать, предложил Джон чуть-чуть виновато. — Выпьешь чаю, почитаешь газету… Шерлок ни секунды не сомневался в искренности его желания, но Джон так его заласкал, что, несмотря на заманчивость предложения, теплая постель и тишина спальни искушение пересилили. — Нет, я останусь, — сказал он, плотнее закутываясь в одеяло. — Кроме того, литература — дело индивидуальное, я бы даже сказал, интимное. — И тут же резко приподнялся на локте: — Только, Джон, будь реалистичнее в своем повествовании, очень тебя прошу. — А что с ним не так? Что ты имеешь в виду? — насторожился Джон. Едва заметная улыбка тронула зацелованные губы: — «Шерлок стоял у окна, задумчиво глядя вдаль и глубоко засунув руки в ширинку». Джон, я понимаю, о чем в это время думаешь ты, но что обо мне подумают люди? : -) * Peine forte et dure (французский юридический термин средневекового английского права, переводимый как «сильная и длительная боль» или «боль жестокая и злая»)