Огоньки

Сяо совершенно очевидно не планировал звать на празднование фестиваля фонарей Итэра. Решительно нет. Особенно, что праздновать он ровно также не собирался. Ежегодное поджигание бумаги, которая пеплом осыпается на головы прохожим, доставляла ему столько же удовольствия, как лишний раз завязать с кем-нибудь беседу на постоялом дворе. Слова застряли в груди, распирая легкие, когда путешественник спросил: — Давай вместе запустим фонарики? Он стоял напротив лавки с яркими огоньками, которые были глупо раскрашены красной и жёлтой краской, нелепо обмазаны какими-то узорами, когда произносил свою просьбу. Волосы небрежно запутались, наверняка больно цепляясь друг за друга в порыве за теплым ветром. Итэр смотрел прямо на него без капли стеснения. Так открыто, как сам Сяо никогда бы не смог себе позволить. Губы растянулись в мягкой полуулыбке — адепт замер, сердце окатила волна тепла, заставляя ощутить, как горят щеки. — Я думаю, это не самая лучшая твоя затея. « Да, определенно глупая, наиглупейшая затея» — думает адепт, цепляясь за деревянные поручни, хлипкого балкончика на следующий же вечер, отчаянно хватаясь за них пальцами. В голове метаются мысли, в агонии пытаясь забиться в самый угол, перевести тему размышлений на нечто иное, в попытке избежать того, чтобы буквы сами собой складывались в «Итэр». Он закрывает глаза, пытается отвлечься, хочет забыть этого человека; а прямо сейчас он ждет, пока путешественник придет сюда, чтобы запустить гребаные фонарики. Ждет и ужасается собственному бессилию перед ним. Адепт чрезмерно повинен; не в силах искупить грехи и отыскать прощения, он в очередной раз намеревается отвергнуть чувства, ставя крест на своем сердце, безжалостно разрывая его. Сяо слишком стар для того, что бы вымаливать прощение, стоя на коленях перед небом — нет человека на свете, который будет желать ему смерти больше, чем он сам. Каждый день, каждый час и каждую минуту, он надеется, что это мгновение окажется последним не из-за банальной слабости характера, а из-за безмерной усталости, которая перекрыла собой любой проблеск надежды на спасение. Сегодня, когда он будет запускать фонарик, он загадает лишь одно желание, которое будет заключать тихую и безвозвратную просьбу умереть. На балконе слишком тихо, чтобы не заметить шаги. Он искренне хочет уйти. Навсегда. — Ты пришел, — Итэр будто спрашивает его, действительно ли он стоит тут, действительно ли он доверился ему. Путешественник запинается, идя сюда, он абсолютно точно был испуган, что проведет вечер в одиночестве. — Как видишь. Сяо хмурится, заметив оживленное выражение свежего лица юноши, который действительно рад адепту. Тепло стало. Впервые за много десятков лет. Он машинально кладет руку на грудь, позабыв трепещущее чувство зарождающего счастья. Итэр молча подходит к низенькому ограждению, с которого упасть не составит никакого труда, почти перекидывается через перила, вглядываясь в пустую линию горизонта. Сяо взаправду пугается. — Красиво тут, да? Адепт усмехается глупому вопросу, рассматривая его горящие глаза, и, не взглянув на унылый пейзаж, отвечает: — Да. Ему осточертели эти горы и домики; тошнотворный вид моря, который лишь вызывает желание сброситься в него, вверив себя серым волнам. Он пытается поймать его взгляд, который ему гораздо приятнее всех этих видов. А Итэр, кажется, знает все. Поэтому, все еще опираясь на деревянные столбики, наклоняет голову на бок, щурит глаза, тихо произносит: — Готов оставить?.. Сяо бледнеет. Его прямо сейчас выворачивает наизнанку перед этим мальчишкой, который, похоже, видит его насквозь. Взгляд мутнеет из-за слез, которые обязательно не скатятся по белой коже. Готов. Но не сейчас. Не прямо сейчас, когда он видит потухшие глаза Итэра, такие же пустые как его собственные. Сяо понял, что тонет. Итэр тоже понял. Путешественник к чему-то заботливо кладет руку на его, мягко сплетая пальцы. Он не готов остаться совсем один и ему плевать эгоизм это или чертова любовь, потому что Сяо — единственное, что у него осталось после пропажи сестры. И эти гребаные фонарики, которые сделаны в точности, как Люмин рисовала в детстве, заставляют его сжимать ладони и жмуриться от ужасающей безысходности. — Не надо, — он шепчет одними губами, чувствуя что, если бы сказал это громче — голос непременно бы сорвался. Адепт определенно понимает, о чем он просит, но закрывает глаза — хочет отвернуться. Ему не нужны проповеди от юноши, который сам нуждается в помощи, ему не нужна жалость, ему не нужны эти разговоры, ему не нужна любовь… Итэр понимает, что они оба потеряны, что оба не хотят искать спасения в себе. Первые огоньки показались совсем неожиданно. Небо потемнело стремительно. Потемнело также как и окончательно огонек надежды путешественника. — Нам нужно загадать желание. Итэр приготовил два бумажных фонарика, из той самой лавки, которая так и пестрила. Бумага приятно шуршит, Сяо прислушивается. Юноша молча зажигает свой. Он слишком потерян, чтобы доверять свое желание покрашенному куску бумаги, который через несколько минут сгорит. « Я желаю сегодня остаться с Сяо. Хотя бы в последний раз» — путешественник отпускает огонек, отдавая то последнее, что осталось у него в сердце, то, чему он верил до конца, пока и оно его не оставило. — Сегодня очень красивая луна, — Сяо вдыхает через рот, пытаясь запомнить каждую мелочь в портрете юноши. Кажется, путешественник где-то слышал эту фразу, но теперь ему не вспомнить. А у Итэра очень красивые черты. У него мягкие скулы и глубокие глаза. Его волосы чересчур шелковистые, а кожа на руках безмерно нежная. Адепт кусает губы, больно прокусывая — влюбляется в образ, который озарен желтым светом праздничных фонарей. Он готов просить об искуплении лишь перед одним существом. Перед Итэром. Сяо дрожит, понимает, что ему пора отпустить свой огонек, вверить его бездумному ветру навсегда. Он сам вырывается из его рук, следуя потокам воздуха. Губы у Итэра наверняка тоже мягкие. Путешественник сам целует его, прижимаясь своими губами к его. Чувствует горький запах. Тоска давит его, заставляя еще сильнее впиваться в губы адепта, в надежде, что это заставит чувствовать его лучше. Сяо отвечает на безрассудный поцелуй, обнимая его. Они целовали друг друга небрежно и отчаянно. По ветру летело тихое желание Сяо: «Пусть он станет для меня последним шансом»