Тайна четырехлистного клевера

      У Саске глаза иссиня-черные, как и жесткие прямые волосы. Кожа тонкая и прозрачная, будто самое хрупкое на планете стекло, а выпирающие вены васильковым оттенком расползаются по белоснежному телу. Взгляд всегда холодный, словно зимняя стужа в середине января. Вот только если после сильных морозов появляется солнце, в случае с Саске тепла можно было не ждать. Ни ранней весной, ни знойным летним днем.       Он никогда не был козлом отпущения или боксерской грушей. В школе его почитали и уважали, особенно женский пол: они поглядывали на молодого Учиху с первого по одиннадцатый класс. Его парта, третья справа, каждый день усеивалась подарками, цветами и записками с признаниями в любви. Учителя уважали его точку зрения и огромный потенциал, хотя скорее всего просто радовались очередному щедрому денежному кошельку в лице Учихи старшего.       Родители Саске никогда не были скупыми людьми, но и заработанным разбрасываться не спешили. У их детей было абсолютно все: новейшие игрушки, лучшие учебники и энциклопедии, дорогая одежда. Все, что только могла пожелать душа пока еще несложившейся личности. Забота со всех сторон, колыбельные и поцелуи в лоб перед сном, семейные прогулки вдоль набережной и дальние поездки на отдых — самый настоящий пример счастливого семейства.       В какой момент все пошло не туда? После авиакатастрофы и смерти родителей? После неудачного бэд-трипа старшего брата, перебравшего с ЛСД? Или все дело в том, что никто и никогда не мог ему отказать? А может вина тому чертова розоволосая девчонка, которая так спокойно отнеслась к его пощечине?

***

      Глубокая ночь, громкий ливень бьет в окна и эхом отдается где-то на задворках черепной коробки. Тусклый свет нехотя освещает огромную кухню, позволяя увидеть очертания дорогой мебели и сверкающей фурнитуры. В доме стоит приятный запах запекающейся в духовке курицы со спелыми красными яблоками. Посреди комнаты — небольшая, но весьма стильная столешница из красного дуба, а еще два барных стула, обшитих бордовым бархатом. На одном из них сидит молодая девушка. Волосы цвета домашней розовой орхидеи рассыпаются по ее плечам, плавным переходом спускаются вниз вдоль лопаток, прикрывая женственную спину. Ее глаза в полутьме сверкают драгоценным зеленым изумрудом, ближе к зрачку уходя в медовый топаз. С нежных черт лица в буквальном смысле можно было писать картины. Наивный взгляд, полный любви и привязанности, устремлен прямиком в сам объект возжелания.       Саске стоит напротив, облокотившись об внушительного размера холодильник и скрестив руки на груди. Глаза смотрят безразлично, даже как-то ненавистно.       — Неужели по Итачи не было видно, что он уже на наркотиках?       Голос Сакуры не дрожит. Она говорит уверенно, потому что знает, что целиком и полностью права. И единственный оставшийся в живых Учиха тоже это знает. Знает, но принимать не хочет. Ему такое поведение никогда не нравилось. Он ненавидел, когда его тыкали в его же ошибки, как самого настоящего нашкодившего щенка. Да и в принципе Саске много чего ненавидел и после смерти родителей перестал позволять другим людям делать то, что ему хоть немного не нравилось.       — Саске?       Звук звонкой пощечины разрезает его жизнь на «до» и «после». В тот день он впервые ударил Сакуру по лицу. Зеленые глаза наполнились горькими слезами. Она не стала ничего говорить, спрашивать, а уж тем более бить в ответ. Хотя другого отметелила бы так, что потом пришлось цветы на могилку нести. В тот день Харуно заперлась в собственной комнате на замок. Наверное. Саске к ней больше не заходил.       Уже в кровати он думал, что причинил девушке боль. Физическую, моральную. Однако одновременно с этим после удара Учиха почувствовал какое-то… Облегчение? Спокойствие? После смерти абсолютно всех своих родственников прошло уже пять лет. И за все эти пять лет он никогда не чувствовал себя так умиротворяюще. И никогда так сладко не спал.

***

      Тот день стал началом. Началом конца. Та пощечина стала глубоким порезом от тонкого едва заметного скальпеля. Казалось бы, что может сделать эта крохотная ситуация? Открыть все душевные раны и загноившиеся проблемы. И при каждой следующей возможности ковырять, сдергивать корку и не давать никак зажить.       Да. Это точно она. Она позволила себя ударить, она не послала его далеко и надолго и не ушла прочь. Наоборот — на следующее утро подошла, крепко обняла, извинилась и сказала, что все хорошо. Что они со всем справятся. Она во всем виновата.       Саске нехотя открывает глаза и тут же неприятно щурится. Мысли в очередной раз не дали ему спокойно окунуться в царство мягкого Морфея. В глаза ударяют яркие солнечные лучи, будто специально хотят ослепить. Где-то за окном раздается детский смех. Парень устало вздыхает и медленно садится на кровати, вместе с этим проклиная все на свете: от чертового Солнца до омерзительно-счастливых соседей, которым к двадцати пяти годам захотелось потрахаться без презерватива.       — Доброе утро, дорогой. Ты уже проснулся? — Едва слышный стук в дверь заставляет Учиху полностью открыть глаза и повернуть голову навстречу звуку.       — Да, Сакура. Входи.       Видеть ее не очень хотелось. После очередного вчерашнего скандала и «примирительного» яростного секса (скорее для спокойствия Саске) Харуно как обычно ушла в свою комнату, и лучше бы там и оставалась. Учиха привык спать один. Засыпать и просыпаться в одиночестве ему нравилось больше, чем потеть в жаре в чьей-то компании.       Сакура на носочках заходит в комнату парня. На ней висит короткая сексуальная бледно-розовая ночнушка с белым пушистым мехом вокруг шеи, а в руках — небольшой поднос с фарфоровой посудой. Классический завтрак — яичница, пару тостов с гуакамоле и чашка свежесваренного черного кофе без сахара.       — Я не голоден. А вот от кофе не откажусь, — Саске улыбается едва заметно, и то скорее для обыкновенного приличия. Его взгляд быстро пробегает по телу девушки, ненадолго останавливаясь на пестрых кровоподтеках и разноцветных гематомах. Казалось бы, они были повсюду: на бедрах, тонких запястьях, предплечьях, шее. Раны рассыпались самым настоящим космосом по девичьему телу. На правой руке в районе локтя красовалась Альфа Центавра, а с наружной части бедра из-под одежды торчал Млечный Путь. Некоторые Харуно уже успела замазать плотным слоем дорогого тонального крема.       Тяжелая мужская рука нежно ложиться на ягодицу Сакуры, когда та наконец подходит к кровати. От такого жеста девушка заметно вздрагивает и опускает поднос на прикроватную мраморную тумбочку.       — Саске-кун… — Ладонь, только что сжимающая худое полушарие, плавно опускается чуть ниже по бедру и ловко забирается под синтетическую неприятную ткань. — Саске-кун, я уже не успеваю собраться… Я пообещала Ино зайти за ней…       Услышав знакомое имя, парень раздраженно выдыхает и резко убирает руку. Харуно пробивает мелкая дрожь. То ли от страха, то ли от холодка, пробежавшего по коже. Чертова Яманака… Сколько раз она доставляла ему проблемы? С младшей школы, когда носилась за ним, как сумасшедшая, что-то кричала про вечную любовь и соперничество со всеми остальными девушками по сей день, став лучшей подругой Сакуры. Самоуверенная, наглая, прямолинейная и противная — короткое, но четкое описание.       — Хорошо. Иди. Если надо, Кабуто тебя подвезет. Я не планирую сегодня куда-то идти.       Сказав это, Учиха полностью отворачивается от любимой, берет с тумбочки чашку и утыкается носом в смартфон. Первое сентября было решено проводить дома в теплой уютной кровати.