Улыбки

В этот год осень выдалась холодной, дружище, даже не поспоришь. Хотя, ты и сам знаешь, теперь то точно. Столько всего пережили, прошли за какие-то три года. Да-а-а, было весело. Вспомнить только лицо этой мымры, Пакертон, и её сраную квартиру. Ох, я думал откину тогда коньки, чувак… В моих руках тлеет последняя сигарета из пачки. Медленно, но верно, приближая конец своему существованию. От неестественно хриплого голоса по пальцам пробегает ток, а может, я уже чертовски замёрз. Помнишь, как ты ты тырил их у меня, пока отец не засекает? И как мы курили на четвёртом, пока это соплячка Мег возмущалась? Да, жаль те времена не вернуть. Сал, а знаешь, я тут подумал… многие люди зацикливаются только на своих чувствах. (Горький вздох) И им (я медленно сажусь на холодную, сыроватую землю)… им… им совершенно плевать на других. Они ищут любовь, славу, деньги только для себя. Им абсолютно (так хочется сломать что-нибудь) похуй на то, будут ли счастливы другие (чертовы Фелпсы)… Знаешь, а изо рта красивый пар. Сероватый, прозрачный, и в нём есть оттенки голубого. Я так устал, бро. Так устал… (ты не представляешь как) А я… Я был счастлив, когда ты улыбался, когда ты смеялся, будто ребёнок, и был беззаботным. Я был счастлив, просто был счастлив за тебя, за нас… Зачем. Вот ты урод. Зачем ты… Представить только, как больно Эш, но она, блять, держится. Отводит взгляд, говорит что всё в порядке, носит эти ебучие цветы сюда. Тодд. Этот рыжий… тоже… Сал… Вот ты… (где-то на земле я оставил банку пива… где-то рядом, совсем чистый, лежит протез. Еле-еле отмыл. Руки тогда тряслись нефигово так, думал, сломаю. Где-то рядом… А, всё, больше нет) Ты сигарета! Вроде горишь, вроде делаешь лучше, но потом раз, и когда совсем надо, когда всё наладилось… (нет нет нет пожалста нет) — Сал, — я наконец подаю голос. Так много хочется сказать, просто отплёвываясь от прошлого, особенно матов. — А я… — Вот только в горле неестественно писклявый ком. И хриплый. — Я вот надеюсь, — пожалста почему говорить так сложно? — Что ты… — (нетнетнетзачем) Мне так больно… Так больно, и эта рана не лечится. И не затянется, не заглушится (хоть все волосы вырви, не забудется… Я помню твои холодные, ледяные (мы тогда в шутку назвали тебя лягушкой) пальцы, твои голубые волосы и мягкую кожу. Помню твои мозоли на руках (ты усердно играл на своей гитаре, пока я делал наброски в альбоме). Твои голубые глаза. Голубее всех хаски в этом сраном мире. Помню… Я, блять, всё, всё нахуй помню (больно… как же хреново от этого). Вдох… Выдох… — Что ты был счастлив. И вспоминаю твою улыбку. Твою прекрасную, чистую улыбку. Всё остальное исчезает, оставляя после себя след пустоты. Чувство, будто всё изнутри вырвали. Проехались пару раз сначала, а потом просто с корнем вырвали. Вспоминаю Генри, Лизу, дождливый день на чертовом кладбище. Такой же сырой, холодной, мрачный и пустой. Последнее, что осталось от тебя, это протез (я аккуратно ложу его к могиле. Пальцы не разгибаются, опять трясутся), пара фоток (с чёрной лентой)… и (по щекам что-то течёт, непрерывно, горячит кожу. Внутри всё скручивается в комок)… Воспоминания. — Моло…й чело…к! В…я пос…й закончлсь! Отвалите… Отвалите всё нахуй. Сал…

пожалста…

Умоляю

Вернись…