Часть 1
16 февраля 2021 г., 05:28
Когда твой друг в крови
Будь рядом до конца…
Над лагерем французов стояла тихая осенняя ночь. Д’Артаньян сидел на стволе упавшего дуба. Лагерь спал, лишь несколько часовых оставалось у костров. А вокруг тишина, которая в военное время настораживает больше, чем оглушающая канонада. В груди что-то давило, сердце словно налилось свинцом. Зачем он отпустил их одних?! Ведь было же предчувствие! Было! Гадко скребло на душе, как-то не по-доброму. Д’Артаньян зажмурился, крепко сжав в руках какую-то вещь. Сутки назад в не предвещавшую ничего особенного разведку ушли четверо: Фруже, Ласкутен и Атос с Арамисом. Больше людей не взяли, потому что всего-то надо было проверить лесок в четырех лье от лагеря. Они должны были вернуться максимум через два часа. Через восемь часов д’Артаньян взял несколько всадников и отправился выяснять. Он зажмурился еще сильнее, и перед глазами снова встала картина, которую они увидели, едва въехали на поляну. Четыре трупа лошадей. Вот лежит Ласкутен с простреленным горлом, глаза открыты, и в них застыло недоумение. Кажется, он даже не успел понять, что произошло. Фруже тут же, в двух шагах с перерезанным горлом, рука сжата на эфесе шпаги — не успел вытащить. Д’Артаньян открыл глаза и опустил их, разжал кулаки. Всё это время его руки держали сломанную пополам шпагу Арамиса. Д’Артаньян нашёл её там же, на поляне. Но ни самого Арамиса, ни Атоса нигде не было. Что там произошло? Что случилось? На них напали внезапно? Или это была заранее организованная засада? Почему убили только Фруже с Ласкутеном? Где тела Атоса и Арамиса? Почему на месте нашли только шпагу Арамиса? Д’Артаньян не сомневался, что тот сам её сломал, и гнал от себя мысль, снова и снова пытавшуюся проникнуть в сознание. Нет, только не это! Только не плен… Д’Артаньян слишком хорошо знал, как испанцы поступают с пленными. К нему до сих пор в ночных кошмарах приходил Ремье, который пропал во время одной из разведок месяц назад и был найден через неделю. Точнее, было найдено то, что от него осталось. Опознали лишь по характерному шраму на локте. За спиной послышался шорох. Д’Артаньян обернулся на звук и увидел капитана. Тревиль подошёл и сел рядом. — Его Величество сказал, что мы в любое время можем рассчитывать на помощь в дальнейших поисках. — Вы ему сказали. — Да. Его Величество крайне удручён. Это одни из лучших мушкетёров полка и достойные дворяне. — Это мои друзья! Д’Артаньян снова отчаянно сжал в руках осколки шпаги Арамиса. Он почему-то вспомнил, как две недели назад во время одной из атак его оглушило взрывом, и Атос помог ему выйти из-под огня. Он отошёл достаточно быстро, но после этого в моменты наивысшего напряжения нервов голову словно стягивало железным обручем. Как сейчас. Или как в другой раз, чуть ранее, они отбивались от превосходящих сил противника и только через пять часов, когда пришла подмога, и испанцев отбили, заметили, что Арамис ранен в ногу. Оказалось, что всё это время он стрелял, колол, превозмогая боль, но ни разу не пожаловался и не попросил о помощи. И вот сейчас д’Артаньян ничего не знал о судьбе Атоса и держал в руках сломанную шпагу Арамиса. Но лучше бы не держал. Тогда оставалась бы надежда, что им удалось спастись. Но они не спаслись. Офицер, дворянин ломает шпагу только в одном случае — чтобы она не досталась врагу. И сейчас эти обломки шпаги говорили красноречивее любых слов. Д’Артаньян снова сжал их, и этот жест не ускользнул от Тревиля. — Д’Артаньян, я понимаю вас. Но боюсь, что этот обломок шпаги может означать только одно. — Я знаю, — гасконец был мрачен. — Но, капитан, — он поднял на де Тревиля взгляд, — пока я не увижу их тела, для меня они будут живы. — Для меня тоже, — спокойно и жёстко ответил Тревиль, потому что эти двое пропавшие без вести были дороги ему так же, как и д’Артаньяну. Подул ветер. Д’Артаньян поежился. Надвигающаяся осень давала о себе знать. Если днём ещё было тепло, иногда даже выдавались жаркие деньки, то по ночам приходилось закрывать палатки наглухо и укрываться тёплыми одеялами, а в караул одевать что-то серьёзнее плаща. Тревиль сочувственно похлопал по плечу и поднялся. Надо было хоть немного поспать. Утром в штабе короля соберутся командиры, чтобы выработать дальнейшую стратегию. Произошедшее с группой разведки в, казалось бы, спокойном тылу вызвало нешуточное опасение короля. Это могло означать, что испанцы, отвлекая внимание французов на северных рубежах, тихо подошли с юга. — Вам тоже поспать, д’Артаньян, — обернулся Тревиль, но тот лишь отрицательно покачал головой. — Не упрямьтесь, сударь. Если вы не будете спать, этим вы своим друзьям не поможете. Вам ещё понадобятся силы. Идите. Д’Артаньян молча поднялся и, сжимая в руках свёрток с обломками шпаги Арамиса, медленно побрёл в свою палатку. Тревиль проводил его грустным взглядом. Едва тот скрылся в палатке, капитан королевских мушкетёров поднял голову и посмотрел в ночное осеннее небо. «Господи, помоги и сохрани», — он перекрестился и тоже пошёл спать.***
В небольшой французской деревушке в тылу было тихо, но это была обманчивая тишина. Возле узкого окошка в маленьком домике, где всю обстановку составляли две охапки сена на полу, стоял молодой человек в тёмно-синем камзоле офицера французской армии и изучал улицу. Два костра, по пять испанских солдат у каждого. И это только с этой стороны. Слева отблески ещё одного костра. Сколько караульных там, ему было не видно. В углу послышался шорох. Арамис повернулся на звук. Атос, всё это время лежавший на соломе в углу, глухо застонал и зашевелился. Арамис подошёл к нему. На виске запекшаяся кровь, волосы спутаны. Воды под руками почти не было, лишь совсем немного в желобе стока — видимо, после вчерашнего дождя. Арамис намочил платок и аккуратно размочил засохшую кровь. Пока Атос приходил в себя, Арамис снова и снова прокручивал в голове то, что случилось на злосчастной поляне. Их ждали, теперь он был в этом уверен. На них напали, едва лишь они выехали на поляну. Сразу же слившимися в один четырьмя выстрелами были убиты лошади. Пока они вскакивали, за каких-то несколько секунд еще одним выстрелом был убит бедняга Ласкутен. Услышав хрип совсем рядом, Арамис боковым зрением увидел, как Фруже с перерезанным горлом рухнул навзничь. Арамис упал удачнее всех, практически у самой кромки леса. Всего шаг, и он бы скрылся среди густых деревьев. Но Атос, падая с лошади, ударился головой о камень и потерял сознание. Возле него тут же оказались сразу трое испанцев, молниеносно обезоружили, но убивать не стали. Заметив это, Арамис осторожно поднялся и увидел направленные на него четыре клинка. От отряда испанцев отделился офицер и неторопливо подошёл к нему, молча протянул руку за шпагой. Арамис также молча достал её из ножен и, демонстративно сломав о колено, бросил к ногам испанца. Тот усмехнулся и кивком дал знак солдатам. Атоса в бессознательном состоянии погрузили на телегу, которая обнаружилась в нескольких шагах, Арамиса вели до самой деревни пешком в сопровождении конного конвоя из восьми человек. Было уже темно, когда они пришли, но намётанный глаз Арамиса, привыкший в темноте видеть также хорошо, как и при свете дня, заметил и многочисленные караулы у костров, и целый табун лошадей, и огни почти во всех домах. Сомнений не оставалось — в этой небольшой деревушке в тылу французской армии обосновался приличный отряд испанцев, каким-то образом проникнувший сюда незамеченным. Видимо, позавчерашняя атака испанской армии на северном фланге была не такой уж бессмысленной, как показалось поначалу. Теперь Арамис понимал, что таким образом просто отвлекали их внимание, чтобы другой отряд мог спокойно зайти в тыл с юга. — Где мы, друг мой? — прервал его размышления пришедший в себя Атос. Арамис посмотрел на него. Этого взгляда было достаточно, чтобы Атос всё понял. — Где Фруже и Ласкутен? — Мертвы. Атос долго молчал, вспоминая, что произошло. В какой-то момент его взгляд замер в одной точке, а потом перешёл на Арамиса. — Я помню, друг мой, что там было. У вас была возможность уйти, вы могли спастись. — Мог, — только и ответил Арамис. Атос лишь слегка кивнул головой. Ему всё было понятно. И ни ему, ни Арамису больше не надо было ни о чём говорить. Они оба знали, почему Арамис не воспользовался своим шансом спастись. — Их много здесь. Целый отряд, — заговорил о своих наблюдениях Арамис. — Нас охраняет человек пятнадцать, и это только с этой стороны. Сколько их ещё, я не знаю. — Они не убили нас на месте, значит, мы им зачем-то нужны. — Я тоже так думаю. Вопрос — зачем. Они нас ждали на поляне. Значит, им нужны были именно мы. И они знали, что мы там появимся. — К чему вы клоните, Арамис? — Я пока не уверен, Атос. — Арамис задумчиво покачал головой. Атос слишком хорошо знал способность своего друга предвидеть и предсказывать наперёд события. И почти всегда Арамис оказывался прав. А потому к его словам прислушивался даже Тревиль, который был гораздо опытнее в военных вопросах. Впрочем, и у них уже был приличный боевой опыт, отмеченный не одним шрамом на теле. И сейчас Атос лишь покачал головой. Если Арамис так задумчив и напряжён, значит всё очень плохо. Когда ближе к полуночи послышался звук открываемой двери, ни Атос, ни Арамис не удивились. Вообще на войне довольно быстро перестаешь чему-либо удивляться. На пороге стояли два солдата. — На выход, — по-испански приказал один из них. Друзья поднялись. От резкого движения у Атоса закружилась голова. Арамис подхватил его под локоть. — Спасибо, дружище, я в порядке. — Атос благодарно пожал Арамису руку. Когда они вышли из домика, на улице их ждали ещё пять конвоиров. Руки тут же связали за спиной. «Да, они сделали всё, чтобы мы даже не мыслили о побеге», — думал Арамис, по привычке оглядывая обстановку вокруг. Их привели в большой дом, охраняемый сразу четырьмя постами. Всё указывало на то, что здесь располагается штаб. Здесь был сосредоточен мозг отряда испанцев. Их ввели в комнату, где за столом спиной к двери сидел седовласый человек в богатом камзоле высших чинов испанской армии. Оставив их стоять в середине комнаты, конвоиры отошли к двери. Офицер в кресле развернулся к ним. Арамис внутренне содрогнулся. Перед ними сидел главнокомандующий испанцев дон Гонсалес собственной персоной. Узнал его и Атос. И понял, что всё даже ещё хуже, чем показалось сначала. Если уж ими заинтересовался лично Гонсалес… — Давно у меня в гостях не было мушкетёров Его Величества, — по-французски произнёс Гонсалес. Друзья молчали. Гонсалес также молча рассматривал их. Эта игра нервов могла длиться бесконечно. Гонсалес явно испытывал их, словно проверял на прочность. Наконец, главнокомандующий испанцев поднялся и медленно подошёл к пленникам. Посмотрел на Атоса, на Арамиса и, немного повернувшись в сторону, тихо сказал: — Давно хотел посмотреть в глаза человеку, убившему дона Сиснероса, одного из лучших моих офицеров. Гонсалес резко повернул голову и пристально посмотрел на Арамиса. Тот спокойно выдержал этот взгляд. Гонсалес хотел ещё что-то сказать, но дверь резко отворилась, и в комнату торопливо вошёл офицер. Он подошёл к Гонсалесу и стал что-то быстро шептать на ухо. Главнокомандующий кивнул. Офицер также стремительно вышел. — Господа, я вынужден прервать нашу многообещающую беседу. Мы продолжим с вами позже. — Гонсалес махнул конвоирам рукой.***
Их привели обратно в домик. Руки развязали уже внутри. Вышли, громко топая по деревянным полам. Дверь захлопнулась. — Что вы обо всём этом думаете, Атос? — Арамис уселся на полу. Атос опустился рядом. — Ничего хорошего, — хмуро произнёс он. Всё это ему очень не нравилось. Откуда Гонсалес знает, кто убил Сиснероса? — Ему всё известно, — словно прочитал его мысли Арамис. — Он знает, что это я убил Сиснероса. А это наводит на одну-единственную мысль, что… — …среди нас предатель. Чёрт! — сжав кулак, выругался Атос. Арамис приподнял брови. Если Атос бранится, значит, более чем взволнован. — Именно, Атос, — продолжал Арамис, — среди нас предатель. Только кто-то из наших мог донести испанцам, кто был в домике священника и убил Сиснероса. Я думаю, что нас и на полянке ждали именно поэтому. И именно поэтому Ласкутен и Фруже мертвы, а мы с вами, Атос, живы. Пока… живы. Атос повернул голову и посмотрел на друга. Арамис был спокоен. Сидел, прислонившись к стене и закрыв глаза. Он думал. О чём? Атос не знал, но в одном был уверен — Арамис не сдастся просто так. Как и он, Атос. — Четыре костра вокруг этого домика, — послышался тихий голос Арамиса. Он говорил, не открывая глаз, словно шаг за шагом вспоминал то, что зафиксировало его зрение. — По пять испанцев у каждого. Возле штаба четыре костра и два по дороге к нему. Но там есть лошади. — Арамис, вы серьёзно, друг мой? Арамис открыл, наконец, глаза и посмотрел на Атоса. Да, он серьёзно. Очень даже серьёзно. — Атос, вы прекрасно знаете, что испанцы делают с пленными. Вспомните беднягу Ремье. Тем более глупо рассчитывать на иное отношения к нам, учитывая, что мы с вами сильно проредили один из лучших испанских отрядов, а я отправил на тот свет их командира. — Арамис, несмотря на ситуацию, умудрялся язвить. — Согласен с вами. Надо попытаться. Либо мы попробуем выбраться отсюда и в случае неудачи умрём, либо не попробуем и всё равно умрём. Арамис кивнул. — Именно. Лично я предпочитаю, прежде чем отправиться на встречу с предками, сделать всё возможное, чтобы сбежать. Полагаю, что вы со мной. — Вы правильно полагаете, друг мой. У вас есть план? — У нас есть несколько часов, чтобы придумать его. — Полагаете, всё настолько плохо? — Пока мы нужны Гонсалесу живыми. Я думаю, сейчас он уехал в другой отряд. Офицер, который приходил к нему, из «мадридских стрелков», а они окопались на западе. — Откуда вы знаете? — У него их знак на правом запястье — мушкет с дымкой от выстрела. Атос молча кивнул, соглашаясь. Он уже давно не удивлялся тому, как Арамису удается замечать такие мелочи. — Арамис… — Атос долго думал, но понял, что должен это сказать. — Если ничего не получится, простите мне, что из-за меня вы попали сюда. Я могу стать виновником вашей смерти. — Ну, тогда стоило бы начать с той ночи, когда я убил Сиснероса. Так что мы с вами квиты, Атос, — грустно усмехнулся Арамис.***
Арамис ошибся. Редкий случай. Едва они обменялись любезностями по поводу ситуации, в которой оказались, как снова заскрипели засовы, дверь открылась, и вошли трое конвоиров. Один остался стоять в дверях, двое подошли к ним. Друзья поднялись. — Нет. Только он, — вдруг жёстко сказал один из конвойных и положил руку на плечо Арамиса. Внутри у Атоса похолодело. Он непроизвольно сделал шаг к другу, но конвойный встал между ними, вытянув руку вперёд. — Только он, — слова прозвучали как удар хлыста. Второй конвойный подошёл к Арамису и нарочито медленно крепко связал ему руки за спиной, приложив, видимо, такое усилие, что Арамис непроизвольно дёрнулся от резкой боли, но не стал сопротивляться. А смысл? Они стояли, молча смотря друг на друга. Любые слова сейчас были бессмысленны. Да и не знает сердце такого слова или молитвы, которые могли бы описать чувства человека, понимающего, что он, возможно, больше не увидит того, с кем шёл по жизни рядом последние годы, кто был ему дорог, кто не раз спасал его в разных ситуациях, в которых, казалось бы, спасения нет. Атосу не хотелось думать об этом, но они были на войне, они были в плену. И надо было быть реалистами, даже если сердце рвётся на части и отказывается принимать очевидное. Конвойный решительно дёрнул Арамиса за локоть к двери. У самой двери Арамис обернулся и улыбнулся Атосу. — До встречи, друг мой. Один за всех! — успел сказать он, прежде чем дверь захлопнулась, и Атос остался один. — И все за одного… — шёпотом завершил он и медленно сполз по стене на пол.***
Арамиса привели в тот же дом, где они с Атосом уже были. Когда его вводили в кабинет Гонсалеса, он услышал за спиной шёпот двух офицеров: — Это тот самый французик, который убил Сиснероса. — Этот? Юнец совсем. Я слышал, что там была дьявольская ситуация. Попасть в кромешной тьме в единственное незащищенное латами место мог только сам дьявол. — Или очень хороший стрелок. Сиснерос был неуязвим: весь в доспехах, в шлеме, и только горло было незащищено. Но попасть ночью в горло… Этот француз воистину дьявол. Арамис усмехнулся. Ему, который собирался посвятить свою жизнь служению Богу, было странно слышать такое сравнение. Впрочем, всё идёт к тому, что уже совсем скоро он предстанет перед Ним. Гонсалес сидел так же, как и в первый раз, спиной к двери. Арамис ошибся. Тот никуда не уезжал. Когда пленника ввели в кабинет, Гонсалес обернулся и жестом приказал конвойным выйти. Кроме него и Арамиса в кабинете остался ещё один офицер, судя по всему, адъютант. Главнокомандующий испанцев какое-то время молча смотрел на Арамиса. — Как вас зовут, сударь? — наконец спросил он. — Это имеет значение? — Вам не кажется, юноша, что вы не в той ситуации, когда разумно язвить? — холодно поинтересовался Гонсалес. Арамис промолчал. — Вы дворянин? — Да. — Где вы научились так стрелять? Арамис молчал. Гонсалес поднялся и подошёл к нему, долго смотрел прямо в глаза. — Вы ведь понимаете, что с вами будет дальше? — Да. — Только не говорите мне, что вам не хочется жить. Не поверю. — Хочется. — У вас есть шанс. Один шанс. — Не думаю. — Вы будете жить, если перейдёте на нашу сторону. Вы… — Ваше любезное предложение мне не подходит, — прервал его Арамис. — Подумайте хорошенько. — Мне не надо думать. — Это ваше окончательное решение? — Да. Гонсалес продолжал пристально смотреть на Арамиса, словно хотел проникнуть в его самые сокровенные мысли и чувства, которые тот испытывал сейчас, но лицо мушкетёра было спокойно и непроницаемо, ни один мускул не дрогнул. Гонсалес кивнул и вернулся за стол. — Ну, что ж, вы сами выбрали свою судьбу. Он повернулся к офицеру и махнул рукой. Тот подошёл к двери и открыл её. Конвойные вернулись в кабинет и остановились возле пленника в ожидании распоряжений. — Выполняйте первый из приказов, озвученных ранее, — и Гонсалес вновь повернулся спиной к Арамису, давая понять, что разговор окончен. Едва конвойные вывели пленника из кабинета, и офицер закрыл за ними дверь, как Гонсалес повернулся к нему. — Простите, сеньор, но я не совсем понимаю… — Вот поэтому-то, Мигель, главнокомандующий я, а не вы. Учитесь читать врага, чувствовать. Проигрывать каждый свой ход и предвидеть его. Гонсалес встал и подошёл к окну. Конвойные как раз вывели пленника из дома и повели в сторону небольшой деревенской часовни. — А я его даже уважаю, — тихо сказал Гонсалес. Офицер вопросительно посмотрел на своего командира. — Да, да, Мигель. Не люблю слабаков и трусов. А сильного врага уважаю. — Гонсалес отвернулся от окна и посмотрел на офицера. — Идите. И действуйте чётко по приказу. Вы всё помните? — Да, мой командир. — Идите.***
Атос стоял возле окна и смотрел на улицу. Он не терял надежды, что Арамис вернётся. Конечно, шансов выйти живыми отсюда у них изначально было ничтожно мало, но умирать вместе как-то… не так страшно. В этот момент Атос увидел, как конвойные вывели Арамиса с соседней улочки, но свернули не к дому, что служил им тюрьмой, а повели дальше по улице на окраину деревни, к часовне. Атос не видел лица друга, только спину, но чувствовал, что тот спокоен. И что бы ни произошло в кабинете Гонсалеса, а Атос был уверен, что Арамис был именно там, друг остался верен мушкетёрской чести и присяге. Но зачем его повели к часовне? Может, их решили разделить, чтобы сложнее было попытаться убежать? Атос напрягся. Ему не понравилось ощущение страха, которое нарастало в нём, заполняя сознание. Сколько времени стояла эта гнетущая тишина, Атос не знал. И тут со стороны церкви раздался грохот мушкетных выстрелов. Атос вздрогнул. Через несколько минут, показавшихся ему вечностью, на дороге показались конвойные, которые шли обратно от церкви. У них до сих пор дымились дула мушкетов. Арамиса… с ними… не было… Атос замер. Нет… Нет. Нет! Он с отчаянием и яростью ударил по стене руками, разодрав одну ладонь в кровь, но даже не заметил этого. Сердце бешено билось, в висках стучала барабанная дробь. Нет… Нет… Нет… За спиной послышался звук открываемого засова. Атос обернулся. Гонсалес молча подошёл к Атосу и что-то протянул. Атос взял эту вещь и сжал в руке. Гонсалес какое-то время постоял, глядя Атосу в глаза, потом повернулся и вышел. Атос разжал ладонь. В его руке лежал фамильный крест Арамиса, с которым тот никогда не расставался. Мужчины не плачут. Кто это придумал? Атос прислонился спиной к стене, закрыл глаза и медленно сполз на пол. Из-под ресниц поползли по щекам скупые слёзы. Мужчины плачут. Когда их никто не видит. Кроме Бога.
