Children of the sorrowful World

На огромной карте, висящей на стене в кабинете шефа полиции Солсбери, пестрит от обилия пришпиленных к ней разноцветных канцелярских кнопок. Красные, синие, желтые, зеленые — все они обозначают какую-то точку реального, объемного города, где что-то произошло или должно произойти. Скрестив руки на груди, я рассматриваю двухмерные тонкие вены улиц, кирпичики домов, синие кляксы озер и прудов в скверах и парках. В некоторых местах карта буквально продырявлена острыми иглами кнопок так, что можно увидеть за ней сероватую выкрашенную стену. Касаюсь пальцами этих дыр, растрепанных рваных краев. Занимается рассвет. В помещении еще довольно сумрачно, словно окутано дымкой, хотя Рик уже успел погасить фонарь. — Скрыть такое? Она должна была сказать, — поворачиваю голову в сторону владельца голоса, Рик порывисто запускает пальцы в кудрявые волосы, напряженно массирует переносицу, — черт, как Мэгги могла себя так глупо вести. Подумать только, наравне со всеми выходить на вылазки, нести дежурства… Сумасшествие какое-то. — Видимо, решила не напрягать нас своими проблемами. До поры до времени, — глухо отвечает Розита. Она выглядит то ли сонной, то ли уже успевшей устать от сегодняшней свистопляски — под глазами пролегли темные тени, растрепанные волосы собраны в небрежный хвост, а сама она одета в безразмерную кофту с капюшоном. От былой сексапильной латиноамериканочки в нынешней Розите не осталось и следа. — Идиотка. Никогда бы не подумал, что Мэгги может быть такой идиоткой. — Это Дерил. Он стоит, прислонившись к краю стола… Как буквально час назад, когда мы были наедине. Я шумно переглатываю, глядя на него, и вспоминаю, как руки Диксона касались кожи под футболкой, а губы блуждали по моей шее. Внизу живота тут же завязывается тугой сладостный узел, а ноги тяжелеют, готовые в любой момент подкоситься. Я отворачиваюсь, снова возвращаясь к созерцанию карты — не нужно, чтобы кто-то заметил, как я покраснела до корней волос, прокручивая в голове воспоминания о прошедшей ночи. — Ее состояние было очевидно вообще-то, — отмахивается Розита. — Очевидно для кого? — Дерил, похоже, не намерен оставлять эту тему. Все тот же голос Розиты отвечает ему, но уже со сквозящими нотками раздражения: — Я, например, догадывалась. Не зря же с ней бок о бок такой путь преодолели вместе. Я научилась подмечать все малейшие изменения в ее поведении. — Я тоже. — Голос принадлежит Мишонн. Боковым зрением наблюдаю, как она, сидя за столом и уложив на него свою катану, разглядывает перекидной календарь с пометками, сделанными рукой начальника местной полиции. Интересно, жив ли он, капитан Майкл Д. Браун, чей портрет висит на первом этаже? — А ты? — этот вопрос Диксона явно предназначается мне. Я прямо чувствую, как он летит в мою спину. Молча утвердительно киваю головой, все так же не поворачиваясь к собравшимся, а Дерил взрывается свойственным ему брюзжанием, что появляется, когда он бывает в скверном настроении: — Это что какое-то особое бабское сакральное знание, мать его? Недоступное нам, мужикам? Кто-то тихо фыркает, давя смешок. — Да, Диксон, — вкрадчиво отвечает Мишонн, в низком голосе сквозит веселье. Она бы ответила еще что-нибудь Диксону, но их прерывает Рик: — Ладно, сейчас не время обсуждать, что толкнуло Мэгги на столь глупый поступок. Не думаю, что у нас сейчас вообще есть время что-то обсуждать. Как она? — В медицинском кабинете, внизу. Я вколола ей папаверин, и она уснула. За ней сейчас приглядывают Бэт и Гленн… — Розита запинается, осознав, как ужасно сказанное ей звучит, и тут же поправляется, — …просто рядом. Гленн. — И Боб с ними, — перебивает Розиту Мишонн, но та, утвердительно кивнув на ее реплику, продолжает: — Я не большой спец в гинекологии, — как и Стуки, наверное, — но нужны капельницы, гормоны, а такого здесь, в участке, точно нет. И да, чем скорее мы их найдем, тем больше шансов у Мэгги и ее ребенка на благополучный исход. — Это без проблем, сделаем все, что в наших силах. Прочешем город, добудем нужное лекарство. Нашла что? — спрашивает Рик, подходя ко мне за спину — справа, поближе к подслеповатому окну — и принимаясь вместе со мной разглядывать карту. — Сетевая Уолгрин, — я указываю пальцем на здание, расположенное практически на окраине города, веду пальцем дальше, совсем в другой конец города, прочерчивая ногтем прямую линию из одной точки в другую и чувствуя, как Граймс взглядом следит за моим движением по карте, — Аптека на Мартин Лютер Кинг-авеню… Центр акушерства и гинекологии на Моксвилл-авеню… Боже, да в этом районе куча медицинский организаций! Смотри: педиатр, станция неотложной помощи, онкология… Медицинский центр!.. Не могу сказать наверняка, но мне кажется, в этот момент мои глаза горят диким огнем. Каким-то совершенно нездоровым. Я растягиваю губы в улыбке и чувствую, что получается совсем уж сумасшедший оскал: — То, что надо? Просто скажи, что это то, что надо?! — бормоча под нос, я оборачиваюсь к Рику, он согласно качает головой. — И совсем недалеко отсюда, просто клад какой-то… — Не думаешь же ты, что это только мы одни нашли этот «клад»? — Дерил бесшумно встает у меня за левым плечом. Так мы и стоит возле стены с картой: Эмма и ее персональные ангел и демон. Вот только кто есть кто еще следует хорошенько разобраться: — При таком скоплении больничек в одном месте вольные мародеры нагрянули прежде всего туда. — Дерил прав, — отзывается Мишонн, — не стоит делать ставки лишь на одно место — так можно и прогадать. За спиной у меня собирается все больше народа. Все жадно смотрят на изображения домиков с красными крестами и каждый прокручивает в голове собственные мысли. Нужно разделиться, а это значит, снова чувствовать себя беззащитным только от одних мыслей и переживаний о ком-то из близких. Снова расходиться в разные стороны и тыкаться слепыми котятами в надежде, что может повезти. Я тут же вспоминаю, как меньше суток назад Абрахам и Диксон чуть не сгинули, отправившись на поиски топлива для машины. Меня передергивает от холодка, вслед за мыслями пробежавшего вдоль позвоночника по спине. В душе что-то неприятно ноет, я загоняю подальше нехорошие мысли, в самый укромный уголок на краю сознания. Оттуда они и будут периодически маячить, напоминая о себе. — Осмелюсь вам напомнить, что чем дольше вы прокрастинируете, любуясь цветной схемой на стене и умиляясь скорому появлению еще одного члена нашего довольно неоднородного маленького общества, этот самый член общества может и не родиться вследствие стечения обстоятельств непреодолимой силы, таких как болезненное состояние будущей матери, условия антисанитарии, стрессовая… — Юджин, мы поняли, можешь не продолжать, — пресекает его Розита, поднимая руку, жестом заставляя его замолчать. Уколотый Юджин обратно склоняется над рациями, которые совсем недавно отдала ему я. Мистер Умник пообещал подумать, что можно с ними сделать, вот только судя по тому, с каким кислым видом Юджин сейчас, сидя в стороне от всех, колдовал над аккумуляторами раций, было понятно: на вылазку мы идем сегодня без средств связи. Но нам ли привыкать? Через полчаса становится суетно. Люди группируются, перетаскивая свои скромные пожитки поближе к медицинскому кабинету, излишние проходы темных коридоров заваливаются мебелью и прочим хламом — по-хорошему, это следовало бы сделать еще вчера перед ночевкой, но мы расслабились — чужакам это вряд ли помешает, а вот тупоголовых ходячих может задержать. Хотя бы на время. Все же в участке остается не самая боеспособная часть нашей группы. Под ногами то и дело снует возбужденный от суматохи Лаки, и я едва не растягиваюсь на скользком гранитном полу центрального холла, запнувшись за пса. От падения меня спасает подоспевший Карл, хватая под локоть и давая возможность удержать равновесие. Как раз вовремя, иначе Эмма грохнулась бы морской звездой прямехонько на эмблеме полиции Солсбери с выгравированным девизом «Вежливость. Профессионализм. Уважение». Ага, как бы не так. «Взгляд кошки. Грация картошки» — вот это про меня, вот это мой лозунг, а не какая-то там вежливость или честь. Благодарю Карла за спасение от очередного позора, тот пожимает плечами, удаляясь восвояси, а я громко гаркаю имя непутевого пса. Но того и след простыл. Позже едва уговариваю Роуз остаться и присмотреть за Джудит — девочка отчаянно рвется с нами в город. В итоге вру с три короба, что это Рик попросил Роуз побыть с Мелкой поганкой и что наиболее ответственное задание не у тех, кто уходит за лекарствами, а у тех, кто остается в нашем новом убежище — и за малышкой и Мэгги присматривать, и охранять участок от непрошеных мертвых гостей. Даже разрешаю ей взять у Абрахама пистолет под строгим наказом доставать его из кобуры только в присутствии и с разрешения взрослых. Конечно моим наставлениям она вряд ли последует, но попытаться все же стоило. И только спустя двадцать минут уговоров я наблюдаю, как Роуз, подпрыгивая на ходу, скрывается в лабиринте коридоров полицейского участка. Она иногда бывает просто невыносима, а что же будет дальше, если она станет подростком? Моментально одергиваю себя, чувствуя, как изнутри покрываюсь ледяными иглами страха. Если?.. Давно ли возможность стать взрослее терпит вот такое условное наклонение? Наверное, с тех самых пор, как мир заполонили ходячие мертвецы. Я передергиваю плечами, прогоняя жутковатые мысли. А после заглядываю в щелку приоткрытой двери медицинского кабинета. Мэгги спит на высокой кушетке, даже во сне сжимая искалеченную руку сидящего рядом мужа. Бэт с остекленевшими глазами вжимается, забравшись с ногами прямо в обуви, в мягкое кресло, стоящее в углу полутемной комнаты. Стуки нет, и только бог знает, где его носит. На самом деле я устала. Сейчас только раннее утро, но после бессонной ночи я буквально передвигаюсь на ватных ногах. С удовольствием бы рухнула в каком-нибудь укромном уголке и проспала до вечера завтрашнего дня, а проснувшись узнать, что все проблемы разрешились как-то сами собой. Мэгги бы не чувствовала себя плохо, мы, если бы и собрались на вылазку, то скорее всего на какую-то бесцельную, за всем подряд, а не за редкими лекарствами. Но вопреки своим тайным желаниям я здесь, под сенью раскидистого клена, скрываюсь от слепящего утреннего солнца и сминаю в пальцах небольшой бумажный листок с написанными Розитой названиями этих самых лекарств. За плечами все тот же тощий рюкзак. Верчу головой, пытаясь воссоздать в голове висящую на стене у шефа полиции карту и сориентироваться на улицах мертвого города. Мы разделились на две группы, как и договаривались ранее, чтобы не делать ставки лишь на район с кучей медицинских учреждений — по ним как раз пойдут Абрахам, Мишонн и Дерил. А вот я с Риком и Карлом отправлюсь обыскивать сетевые аптеки на периферии города. Они стоят чуть поодаль от меня, о чем-то тихо перешептываются. Карл кивает в ответ на слова Рика. Тяжелая рука отца покоится на таком еще по-мальчишески хрупком плече сына. На угрюмом лице мальчика появляется какое-то подобие улыбки. Я тоже ухмыляюсь, а затем отворачиваюсь в сторону. Диксон поправляет край выбившейся рубашки, угрюмо смотря куда-то себе под ноги и о чем-то крепко размышляя. С мотоциклом у него сегодня так ничего и не получилось — не было времени заниматься его реанимацией, поэтому ему, как и всем нам, придется идти пешком. Грузовик может понадобиться остающимся в полицейском участке людям на случай, если что-то пойдет не по плану и возникнут осложнения. Точка экстренного сбора за пределами города уже обговорена заранее. Не стоит пренебрегать путями обхода. Нужно подойти к Диксону. Что-то сказать. Эмоциональный аттракцион, на котором он меня знатно прокатил сегодняшней ночью, к этому обязывает. Наверное. — Пока, — я поджимаю губы, глядя куда угодно, только не в глаза Диксону. — Пока, — вторит он. В нескольких ярдах от нас прощаются Абрахам и Розита — девушка тонет в медвежьих объятиях своего мужчины, он шепчет что-то ей на ухо, и она улыбается, кивая его словам, донельзя счастливая. Он звонко целует ее, то ли в щеку, то ли в висок, в ответ она тянется к его губам. Я задумываюсь: теперь нам с Диксоном нужно делать так же? Вот так прилюдно проявлять свои чувства? И откуда вообще взялась моя скованность и смущение? — Будь осторожен. Береги себя, ладно? Дерил кивает и протягивает мне раскрытую ладонь. Я делаю пару шагов навстречу и переплетаю наши пальцы. Руки у Диксона горячие, сильные. Крепче сжимаю его ладонь — мне совсем не хочется его отпускать. Не сейчас. Когда мы едва стали близки. Только бы он не заметил, как дрожат у меня пальцы. — И ты обещай, что будешь осторожна. Я то ли киваю, то ли мотаю головой в ответ, выходит какой-то странный неопределенный жест. Нет, я, конечно же, буду осторожна. Чем-чем, а целостностью собственной шкуры я стараюсь дорожить. Просто давно никто обо мне не беспокоился вот так вот, открыто. Может, когда-то давно сестра. Но она мне родной человек. Я задумываюсь. Дерил ведь мне тоже теперь не чужой… Да и чужим, собственно, он для меня никогда и не был. — Ладно, проваливай, Диксон, пока я снова не развела сырость, — пытаюсь пошутить я, медленно отступая назад. Дерил улыбается одними уголками губ, глядя на меня как-то странно. По-доброму, что ли… Тепло… Так или иначе, я никогда еще не видела столь мягкое выражение лица. Как будто на ребенка смотрит или умильного домашнего зверька… Пожалуйста, прекрати так смотреть, мне и так нелегко сейчас. Делаю шаг, два, и расстояние, разделяющее нас, растет. Сначала разлепляются наши ладони, несколько мгновений мы цепляемся друг за дружку кончиками пальцев, но я делаю еще шаг, и в раскрытой руке остается лишь пустота. Скованно улыбаюсь Дерилу напоследок и, резко крутанувшись на пятках, шагаю прочь к ждущим меня Рику и Карлу. По пути прощаюсь с Мишонн, которая желает мне удачи, и отвечаю ей то же самое. Мы уходим, Дерил остается во дворе участка, дожидаясь, когда, наконец, закончат прощаться Абрахам и Розита, и смотрит мне вслед, пока я со своими спутниками не скрываюсь из вида. Мне всегда было горько видеть, в какое запустение теперь, на закате былой цивилизации, пришли города. Опустевшие улицы, покинутые дома, разрушенные мосты. Живые раньше, теперь превратившиеся в мертвых иссохшихся мумий. По улицам-венам больше не течет кровь, не бьются сердца аэропортов и вокзалов, и лишь острые кости из сплава камня, стекла и железа упрямо вздымаются к небу. Тлен, запустение и серость. Города вдруг стали какими-то угрюмо серыми: то ли от пыли, то ли от того, что вместе с жизнью из них ушли все былые краски. И лишь его неприкаянные мертвые жители обреченно бродят по покинутым улицам и проулкам, голодно клацая зубами. Ветер сегодня достаточно сильный, заунывно скулит, завывает бездомным псом в глухих подворотнях и водосточных трубах, гонит грузные низкие облака на запад. В просветах между ними периодически проглядывает белый раскалённый шар солнца. В такую переменчивую погоду точно не должно быть жарко, но моя футболка насквозь мокрая от пота и противно липнет к телу. Озираясь по сторонам, мы бредем по покинутым улицам еще одного из сотен мертвых городов, что уже были и еще будут на нашем пути: я и Карл чуть впереди, Рик, всегда держащий наизготове револьвер, — позади, прикрывая нас со спины. Когда мы проходим возле буквально вывернутой наизнанку школы для начальных классов, Карл внезапно рассказывает мне историю о том, как однажды на продленке он шлепнулся со снаряда на детской площадке, выбив при этом себе передний молочный зуб. И когда учительница вызвонила его мать по телефону, та, обезумев от переживаний за сына, сорвалась и приехала прямиком из парикмахерской, с нанесенной краской и прямоугольничками фольги в волосах. И смеется. Карл впервые за долгое время заливисто смеется. И неожиданной мне кажется не сама история, а то, что постоянно молчаливый, замкнутый в себе, так рано повзрослевший мальчик вдруг решает ее рассказать. И не кому-нибудь, а именно мне, человеку, с которым у него — как бы сильно я не старалась — так и не сложились за время пребывания в тюрьме доверительные отношения. Он всегда держался особняком, избегая без лишней надобности моей компании. — Такая уж она, наша мама. Ты был всей ее жизнью, — улыбается Рик в ответ на рассказ сына, а после обращается ко мне, — Когда Карл был совсем крошкой, она буквально с ума сходила от каждого его чиха или набитой шишки. — Уверена, она была любящей и заботливой женой и матерью, — говорю я, стараясь скрыть в голосе печаль о незнакомой мне женщине. Рик кивает, и потом они вместе с Карлом начинают вспоминать Лори Граймс. Воспоминания настолько чистые и добрые, что мне даже становится неловко, будто я подглядываю за этой семьей, приподнимая завесу личной тайны. Но что меня больше всего поражает, так это то, что они говорят о ней без боли и скорби, от пережитого осталась лишь светлая память, и я в полной мере осознаю значение этого выражения. Оглядываясь по сторонам, я на какое-то мгновение отвлекаюсь, и под ногой раздается противный хруст, будто сломались хрупкие кости. Поднимаю кроссовок, это забытая неизвестным ребенком кукла с выпавшими пластмассовыми глазами и грязным личиком, по которому теперь идут безобразные трещины. Истлевшее розовое платьишко и один крошечный башмачок — второй безвозвратно потерян. Маленький почти человек. Меня передергивает, трепет холодком покалывает кожу изнутри. Я отворачиваюсь, стараясь поскорее выбросить из головы увиденное. Рик говорит, что нужно двигаться дальше, несколько кварталов мы идем, храня гробовое молчание. Ходячие встречаются какими-то наплывами: то пусто, то густо. Иногда, отбиваясь, приходится попотеть. Мы не шумим, успокаивая их с помощью ножей или подручных средств. Вообще в городе шуметь, открывая пальбу из оружия, чревато последствиями в виде новых толп ходячих, которые могут сбежаться на шум со всей ближайшей округи, и тогда точно будет несдобровать. Поэтому я даже не пытаюсь достать пистолет из кобуры. В конце концов, наша сегодняшняя миссия заключается не в том, чтобы убить как можно больше монстров, а в том, чтобы найти столь нужное лекарство для Мэгги. Хотя в паре моментов приходится поднапрячься. Когда толстый ходячий в дешевом костюме клерка и очках с роговой оправой, болтающихся на самом кончике носа, едва не валит меня землю. Он появляется откуда-то из глухой подворотни так неожиданно, что я не успеваю вовремя среагировать. Мертвец неуклюже одеревеневшими руками хватает меня за висящий на плечах пустой рюкзак и тянет на себя в попытках добраться до шеи. У меня хватает ума не взвизгнуть от подобной оказии, чтобы не привлекать внимание его соплеменников, которыми подворотня так и кишит. И я заваливаюсь. Чувствую, как, теряя равновесие, устремляюсь вместе с ходячим на асфальт. Меня спасает старший Граймс, размозжив череп твари рукояткой своего кольта, он вытаскивает меня из цепких лап окончательного мертвого монстра, и мы спешно покидаем вдруг ставшую такой оживленной Честнат-стрит. Никто и не обещал, что поход в город будет похож на приятный уикенд на природе где-нибудь в национальном парке Джорджии. Уолгрин выглядит как совершенно банальная среднестатистическая аптека розничной продажи, приткнувшаяся где-нибудь на окраине города. Больше похожая на магазинчик с заправки. В былые времена на горбящихся почти до самого потолка продовольственных стеллажах можно было найти почти все, начиная от жаропонижающих порошков, тампонов, крекеров и заканчивая крепким алкоголем и упаковками батареек. Сейчас, конечно, от былого изобилия товаров не осталось и следа. Я понимаю, что, если мы найдем хотя бы половину лекарств из списка Розиты, это уже будет небывалая удача. Стеклянная дверь, ведущая в аптеку, разбита вдребезги, и когда мы входим внутрь, мелкие осколки стекла приглушенно хрустят под подошвами. Мы с Карлом держимся Рика, предоставляя ему возможность заскочить и обследовать помещения первым. Все чисто, но где-то под солнечным сплетением все равно змеится неприятное сосущее чувство, что из-за угла может выскочить очередной голодный мертвец. Есть у них такая привычка — нападать в тот момент, когда меньше всего ждешь. Мы действуем быстро и слаженно. Пока Карл собирает полезную мелочевку, которую еще можно найти в торговом зале, я ныряю в рецептурный отдел, расположенный за кассовой стойкой в каком-то полуподсобном помещении. Рик урывками мечется между нами, пытаясь помочь в поисках каждому и при этом не пуская на самотек наблюдение за обстановкой. Высокие металлические шкафы с выдвижными ящиками громоздятся вдоль стен, сквозь маленькое запыленное окно, находящееся под потолком, пробивается мутный свет. Столик для фасовки таблеток с люминесцентной настольной лампой, подготовленные пустые баночки. И ни одной живой (или, точнее, мертвой) души, поэтому можно облегченно выдохнуть. Я ступаю в светлый прямоугольник, что падает от окна, старательно обходя творящийся в помещении погром. Как я и ожидала, ящики с приклеенными на них для удобства фармацевтов названиями групп препаратов, перевернуты до основания. Особенно не повезло секции с сильными обезболивающими. Трамал, оксиконтин, промедол — столь желанные для зависимых наркоманов и стервятников-менял, обменивающих их на еду и боеприпасы, вынесены подчистую. Ящики, в которых когда-то они хранились, вырваны с металлических направляющих буквально с мясом, вокруг разбросаны пустые оранжевые баночки и растрепаны пачки инструкций по применению — они осенними листьями шуршат под подошвой. Действительно, зачем инструкции тем, кто глотает горстями тот же трамадол отнюдь не по назначению врача? С лекарствами, которые сейчас жизненно необходимы Мэгги, дела обстоят чуть лучше. Видимо, не пользуются большим спросом в условиях апокалипсиса гормональные препараты. Еще бы: кайф с ним словить вряд ли получится. Я перерываю три выдвижных ящика до того, как замечаю знакомое название, написанное Розитой в записке. Прогестерон. Руки мелко дрожат от напряжения, когда я извлекаю на свет две крупные пузатые баночки, предназначенные для дальнейшей фасовки в более мелкую тару в соответствии с рецептами врачей. Я встряхиваю банку, и внутри начинают звонко перекатываться мелкие таблетки. В ответ на этот ласкающий уши мелодичный звук растягиваю губы в улыбке. Несказанная удача. За спиной раздается тихий шорох и глухой стук пластиковых упаковок с таблетками друг о друга. Оборачиваюсь. Это Рик сметает в свой рюкзак все, что попадается ему под руку. Нужно поступить так же. Неизвестно, что может понадобиться нашей группе через день или, быть может, через неделю. Возле разоренного шкафа с антибиотиками Рик опускается на колени и, просунув руку между полом и дном шкафа, пытается найти хотя бы одну случайно закатившуюся туда баночку с антимикробными препаратами. Увы, все тщетно. Граймс разочарованно поднимается на ноги, стряхивая с брюк пыль. — Папа, — у появившегося в дверях подсобки Карла вещмешок из армейской зеленой ткани забит под завязку. Мне даже становится интересно, чего насобирал мальчик за столь короткое время. Впрочем, зная основательность и рассудительность мальчика, вряд ли можно предположить, что он наскреб в разворованной аптеке какую-то ненужную ерунду — напротив. — Не смог найти пакеты с системами капельниц. Так ведь они называются? Чтобы убедиться, что он сказал верно, мальчишка достаёт из кармана джинсов помятый листок. Перечитав про себя, что написала Розита, он утвердительно кивает: — Да, системы для капельниц. Но нашел много чего другого. — и выжидательно при этом смотрит на отца. Тот пожимает плечами, окидывая взглядом полутемное помещение: — Возможно, с этим больше повезет Мишонн и ее помощникам… — Да уж… помощникам, — начинаю я, но обрываю себя на полуслове. В конце концов, может, именно Дерил и Абрахам справились с поисками гораздо лучше нас всех, вместе взятых. А покритиковать их я всегда найду повод — этого у меня не занимать. — Я кое-что нашел, — с этими словами Карл запускает руку в недра вещмешка и после недолгих поисков извлекает оттуда картонную коробочку с витаминами. — Такие принимала мама, когда… — Карл запинается, пытаясь правильно подобрать слова, — когда ходила с Джудит. Мэгги они тоже могут понадобиться. — Ты молодец, сын, — одними губами шепчет Рик, подходя к нему, и пытается положить в приободряющем жесте руку ему на плечо. Мальчик мягко уходит от касания. Улыбка меркнет на лице старшего Граймса, а взгляд становится проницательным: — С тобой что-то не так. — Я просто устал, — отмахивается, шипя словно змея, Карл, все еще вертя в руках коробку с витаминами для беременных. Я внимательно слежу за этим его жестом. Из рассказов Бэт, которые я помню еще со времен тюрьмы, я знаю, что мать Карла умерла в родах. Мрачнею. Неужели об этом сейчас задумался мальчик, проецируя ситуацию со своей матерью на Мэгги. Ну нет, этого мы не допустим. У нас есть медики, к моменту появления малыша на свет мы будем полностью готовы, и все пройдет как по маслу. После недолгого молчания Карл все же бормочет: — Извини… Учитывая ерепенистый характер мальчика, прозвучавшее из его уст извинение — уже самый настоящий прогресс. Сколько я помню Карла с момента нашего знакомства, обычно он предпочитает не просить прощения даже в тех случаях, когда он чертовски не прав. Такой уж он, подростковый возраст… Интересно, как там Роуз, еще один недо-подросток с невыносимым характером? Хочется думать, что у них в полицейском участке все спокойно… Чтобы хоть как-то сгладить углы, я не нахожу ничего лучше, как предложить обследовать оставшуюся часть аптеки. В конце концов, вдруг где-то в складском помещении или еще какой-нибудь подсобке удастся найти пресловутую систему для капельниц. И Рик соглашается, и мы практически бесшумно выходим из подсобного помещения в темный коридор, который уже через буквально двадцать футов резко изгибается вправо и оканчивается закрытой дверью запасного выхода куда-то на задворки аптеки. Поворачиваю ручку — заперто, чего и следовало ожидать. Закоксованный ржавчиной замок приходится проворачивать, приложив немалые усилия, в итоге он поддается, и дверь с царапающим уши скрипом распахивается, пропуская в темный коридор дневной свет. На секунду слепну, морщась и прикрывая рукой глаза, но уже через мгновение способность видеть возвращается ко мне. Тихий двор с парой мусорных контейнеров абсолютно пуст, сетчатый забор, отделяющий его небольшого оврага и простирающегося за ним парка, в одном месте практически повален и держится на честном слове. В общем, ничего интересного. Да и что я тут ожидала увидеть?! Стараясь не шуметь, прикрываю обратно дверь и возвращаюсь к прочесу аптеки. Складское помещение, комната для персонала с импровизированным кухонным уголком с микроволновкой и побитым зеленым диваном. Крошечный туалет, душевая — ничего не заслуживает пристального внимания. Правда, в кабинете управляющего я нахожу целый, почти неисписанный ежедневник с рисунком ярких перьев и цветов на обложке. Отправляю занятную вещицу в рюкзак — Бэт уже давно сетовала, что больше не ведет дневники, хотя кому они теперь нужны? Мы не в безопасности. Прописная истина в реалиях нового мира: быть постоянно начеку. Спать, но при этом постоянно слышать вполуха, глядеть вполглаза, заниматься повседневными делами, но всегда сканировать пространство вокруг на предмет возможных опасностей. Изо дня в день, не давая себе слабину, иначе жди беды. Это и происходит. Я, Рик, Карл на некоторое время расслабляемся, упуская из виду наблюдение за происходящим снаружи аптеки, и появляются чужаки. В тот самый злополучный момент, когда мы уже собираемся уходить. Просто бесцеремонно вваливаются в торговый зал, начиная что-то громко крушить. Нам не хватило буквально пары минут, чтобы разминуться с этими людьми и никогда не встречаться, но увы. Как воришки, застигнутые на месте преступления, замираем в коридоре, где буквально мгновение назад встретились. Инстинкты срабатывают быстрее разума. Рванув до ближайшей двери, я толкаю ее от себя и ныряю в первое попавшееся помещение. Это крошечный туалет, в котором, чтобы поместиться, заскакиваю ногами на закрытый крышкой унитаз. Щелкаю щеколдой, запирая притворившуюся за мной дверь, и остаюсь совершенно одна. Где Рик? Карл? Подкатывающая паника тугим ошейником сжимает горло. Находясь в кромешной, почти осязаемой, темноте, я ничего не слышу кроме своего клокочущего сердца, что готово выскочить из груди, и низких мужских голосов. Сколько их? Пять или шесть, судя по доносящейся из-за стены речи. Шумоизоляция, кстати, в этом туалете ни к черту: бедные бывшие работники аптеки — никакого уединения!.. боже, сейчас, когда за дверью находятся мои потенциальные убийцы, я думаю о том, как неудобно было справлять тут нужду. Потрясающе! Едва могу побороть себя, чтобы в этот момент не закатить раздраженно глаза. В этом вся я… А еще о том, что я идиотка, раз рванула в противоположную от Рика и Карла сторону. Они выбрались, я точно это знаю, потому что сквозь шум бедлама, устроенного чужаками — а заварушку они устроили знатную, с непонятно почему начавшейся дракой, — я отчетливо слышала скрип двери запасного выхода. И, кажется, даже краем глаза уловила мгновение, когда в коридоре стало чуть светлее, а потом дверь захлопнулась, и пространство снова захватил полумрак. Очевидно, что целью чужаков были трамал или оксиконтин, и нужны они отнюдь не для утоления сильной боли. Это сразу же делает их опасными. А тот факт, что они не нашли то, что им нужно, очень и очень повышает градус опасности незнакомцев. Кажется, что минуты растягиваются в часы. И единственное, о чем я думаю, — нужно бежать. Спасаться. Но как? За тонкими стенами слышны грузные, немного шаркающие шаги. Кто-то несколько раз торопливо проходит мимо — я вся превращаюсь в слух — и, в конце концов, останавливается прямо у двери туалета. Мысленно представляю, как чужак тянется к ручке двери, и крик ужаса застревает где-то в горле. От накатившей паники мутнеет рассудок. Ладонями зажимаю рот и нос, чтобы затаить выдающее меня с потрохами рваное дыхание, в груди тут же начинает клокотать от недостатка воздуха. Не кричать, не давать пробирающему до костей ужасу побороть себя… Липкий страх катится вдоль позвонков. Тянусь к кобуре с пистолетом… Тихие щелчки поворачиваемой ручки. Еще мгновение, и незнакомец поймет, что дверь заперта изнутри. Мне конец. В животе вдруг ощущается странная пустота, будто секунду назад я плавно поднималась в лифте, а сейчас, когда трос внезапно рвется, ухаю вместе с кабиной лифта вниз, на самое дно шахты. Голова идет кругом, уши закладывает от пульсации крови, тело деревенеет. Нацеливаю пистолет примерно на то место, где у незнакомца за дверью находится голова. Если и погибать, то хотя бы попытаться при этом утащить за собой одного из этого отребья. — Лестер, в этой ебаной дыре нет даже реланиума, валим! Давление на ручку ослабевает, и она возвращается в свое исходное положение. Еще какое-то мгновение я слышу тяжелое задумчивое сопение, а затем — звук удаляющихся шагов. Первое, что я делаю, когда возня за стеной прекращается, жадно хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Иначе мои прошибаемые спазмами легкие сейчас разорвет. Они ушли? Это спасение? Находиться в давящей со всех сторон тьме больше невозможно. Тихо отворяю дверь, выглядывая в крохотную щелочку, и меня тут же хватают за шиворот ветровки, сильнее распахивая дверь, и рывком вытягивают из спасительного убежища. Пистолет я, конечно же, от неожиданности сразу теряю, набитый рюкзак на плечах кренит меня в сторону. Поднимаю глаза, чтобы в первый и последний раз взглянуть на того, кто меня, возможно, в самое ближайшее время прикончит. И, ей-богу, мне кажется, лучше бы это был кто-то из чужаков. Но это Рик, не деликатничая, держит меня за шкирку как нашкодившего котенка. И вид у него далеко не самый доброжелательный. Думаю, мне придется выслушать довольно нелицеприятные вещи в своей адрес, ведь в критический момент я повела себя как последняя идиотка. Но обычно Рик сух на эмоции, поэтому я тихо сиплю «Прости меня». Не похоже, чтобы на него произвели впечатление мои извинения, поэтому я просто дергаюсь, и Граймс выпускает ворот куртки, расслабляя пальцы. Поднимаюсь на ноги и подбираю выпавший пистолет, стараясь не пересекаться с Риком взглядом. Он вернулся за мной. От этой мысли в груди становится тепло. Просто не мог не вернуться. Мы же семья. Пора выбираться. Преодолеть узенький коридор и, наконец, вырваться из жуткой аптеки, едва не ставшей мне могилой. И в это время из комнаты отдыха появляется грузный мужчина с засаленными темными волосами в байкерской кожаной куртке. Вертя в руках какой-то предмет — я не успеваю рассмотреть, что это, но возможно именно из-за него он припозднился и отстал от своих товарищей, — он не сразу замечает наше присутствие. И уж точно не ожидает нас здесь увидеть. Как и мы его… У Рика молниеносная реакция. И единственно верная в этом случае. Он бросается на ошарашенного чужака, сжимая пальцы на его горле, и валит на пол, наваливаясь всем весом сверху и не давая пошелохнуться. Завязывается короткая борьба, Рик едва не пропускает несколько ударов в лицо, но быстро одерживает верх, заставляя чужака лишь сдавленно хрипеть. Я завороженно смотрю, как угасает жизнь в налитых кровью глазах, как сопротивляющиеся руки слабеют и плетьми откидываются на пол, как яростно ходят желваки на непроницательно-стальном лице Рика. Чужак как-то обмякает. Не думай, что ему приходится сделать это только ради тебя. Ради Карла, оставшегося где-то снаружи, ради себя, в конечном счете — ради Мэгги, которой жизненно необходимы лекарства, но не тебя. Достаточно того, что он пришел за тобой. Я смотрю и жду. Жду, пока от напряжения не начинает выламывать виски. Грузный мужчина так и остается лежать в темном коридоре, безучастно глядя в потолок. Волею судьбы оказавшийся не в то время и не в том месте, поэтому он и пересёкся с Риком Граймсом. На свою беду. Рика бьет крупная дрожь. Жадно цедя воздух сквозь стиснутые зубы, он со злостью и отвращением отталкивает от себя тело незнакомца, поднимаясь на ноги. Утирает тыльной стороной ладони горошины пота с лица и широкими шагами быстро направляется к выходу. Здесь нам больше делать нечего. Карл ждет нас, притаившись среди разросшихся кустов барбариса в овражке недалеко от аптеки. Нужно спешить, ведь эта неожиданная встреча с чужаками в аптеке означает лишь одно: в городе есть другие выжившие, причем не самые дружелюбные. Я думаю о маленькой Роуз, беспомощном Гленне, беззащитной Мэгги и о чужаках, и эти мысли заставляют двигаться быстрее. Путь до участка мы преодолеваем то мелкими перебежками, то быстрым шагом, за которым я не поспеваю. Всю дорогу Рик не произносит ни слова, да и говорить не о чем. В наше отсутствие в полицейском участке что-то произошло. Это становится ясно еще на подходе — у центрального входа, теперь неизвестно чем забаррикадированного, снуют мертвецы. Их немного — большая часть успокоенных ходячих расслаблено лежат на прогретом асфальте, будто прикорнули в послеобеденную сиесту. В головах мертвецов — сквозные дыры от пуль крупного калибра. Я поднимаю голову в поисках снайпера. Без сомнений это работа Ноя, скрывающегося за каким-то из окон верхнего этажа. Оставшиеся живыми, если уместно так говорить, ходячие мертвецы тщетно ломятся внутрь участка, перебирая одеревеневшими пальцами с заломленными ногтями по закрытым дверям из пуленепробиваемого стекла. За стеклом навалена куча столов, стульев и прочей мебели, которые должны были преградить путь ходячим, если бы тем удалось прорваться внутрь. Рик говорит, что здесь больше не безопасно. Карл кивает, соглашаясь с отцом, а я думаю, раскраивая ножом череп очередного мертвеца, что в этом городе мы загостились. Нужно двигаться дальше. На север, поближе к Вашингтону. Только бы Мэгги была в состоянии покинуть это место, а остальное как-нибудь самой собой разрешится. На ночь кров всегда можно найти, скудные припасы — тоже. Нам не привыкать пускать ситуацию на самотек. В здание приходится пробираться окольными путями, через гаражи, потому как все входы и выходы оказываются забаррикадированными. Некоторые, как центральный вход в участок, словно мухи облеплены живыми мертвецами. Видимо, Ной действительно был на часах и предупредил о нашем возвращении остальных. Семья встречает нас с каким-то странным возбуждением. И я интересуюсь, не с Мэгги ли что-то случилось. Но нет, отец Габриэль, периодически перебиваемый уточнениями и замечаниями Роуз, рассказывает о том, что, отбиваясь от ходячих, им пришлось попотеть. Нескольким тварям даже удалось проникнуть внутрь полицейского участка, и только благодаря быстрой реакции Стуки их удалось остановить. И если бы не он… Мне не нужно дальше слушать Габриэля. От мыслей, что наши люди едва не погибли, я с головы до пят покрываюсь гусиной кожей. Не знаю, что бы со мной было, если бы, вернувшись, мы обнаружили, что нашей семьи больше нет. Никого. Никто не смог спастись. Я сильнее прижимаю и без того льнущую ко мне Роуз, зарываясь носом и вдыхая сладковатый запах ее волос. Новость о скором отъезде воспринимается спокойно. Судя по тому, какую пережили атаку ходячих люди в наше отсутствие, они готовы сняться с места в любую секунду. Рик снова повторяет, что в участке больше не безопасно. Как и во всем городе, мысленно добавляю я, вспоминая о сегодняшней неприятной встрече, но вслух об этом все-таки не говорю. Вторая группа, отправленная в квартал с кучей медицинских учреждений, возвращается примерно на час позже нас, в тот момент, когда сборы идут полным ходом, а Мэгги буквально напичкана гормонами и спазмолитиками. Мишонн несет грузный кейс парамедика, который она явно забрала из машины скорой помощи. И если в нем нет пластиковых систем для капельниц, то тогда я не понимаю, зачем она его вообще тащит. Тех простых лекарств от жара и боли, что мы нашли, хватит надолго, а что-то более ценное, вроде антибиотиков, вряд ли можно обнаружить в ярком чемоданчике врача неотложки. Розита воодушевленно принимается разбирать принесенное Абрахамом и Дерилом, с таким же энтузиазмом она распаковывала чуть ранее наши с Карлом и Риком рюкзаки, ныряя в них, чтобы порыться обеими руками. Диксон, перекинувшись лишь парой слов со старшим Граймсом и Стуки, который, кстати, почему-то выглядит чернее тучи, тут же отправляется возиться с найденным вчера мотоциклом, явно не желая оставлять его здесь. Провожаю его удаляющуюся фигуру взглядом и возвращаюсь к собиранию остатков съестных припасов и нехитрой посуды, принесенной из грузовика. Он даже не сказал мне проклятое «привет», грустно качаю головой в такт какой-то невеселой песни, что тихо завела Роуз, слоняющаяся по холлу в безделье. Поговорю с Диксоном позже. В конце концов, не должен же он был броситься на меня с объятиями по возвращению. Это было бы смешно. И фальшиво. На время отвлекаюсь от мыслей об охотнике, когда из коридора, ведущего к медицинскому кабинету, появляется поддерживаемая Бэт и Розитой Мэгги. За ними медленно катится на маленьких резиновых колесиках штатив с прилаженной к нему капельницей. Мэгги ужасно бледна, на резко осунувшемся лице лишь чернеют подпухшие глаза, в губах — ни кровинки. Переход до грузовика дастся ей невообразимо тяжело. Ее могли бы донести на носилках, как в свое время Гленна, но Мэгги — самая настоящая гордячка, воображающая себя сильной. Я досадливо поджимаю губы: могла бы и отступить от своих принципов, тем более, когда дело касается не только ее одной. Розита говорила, что с ребенком теперь все будет в порядке, Мэгги вовремя получила лекарства, и сейчас все, что ей необходимо — это отдых. Что ж, советами медика она, похоже, решила пренебречь. Мотоцикл все-таки заводится. А иначе и быть не могло, если за его оживление взялся Дерил. — Ты со мной? — Диксон приглашающе кивает, указывая на место позади себя. Ехать с ним, а значит, прижиматься к нему, прикасаться. Не думаю, что готова прямо сейчас испытать те же самые чувства, что были сегодня ночью, но тело подводит меня, наливаясь тяжестью непривычной для меня нежности. — В другой раз. — Отказаться от заманчивого предложения невероятно тяжело. — Возможно, Мэгги или Гленну может понадобиться помощь… — Там и без тебя помощников достаточно. Ладно, как хочешь. Мне кажется, или я улавливаю нотки разочарования в голосе Дерила? Я обескураженно опускаю плечи: все же я ожидала хоть капельку препираний с его стороны. — Я поеду, — вклинивается в разговор Мишонн и, не дожидаясь приглашения, заскакивает на подножку мотоцикла, изящно перекинув ногу, усаживается на сидении за Диксоном. — Меня тошнит уже от толкучки в машине. — Давай, прыгай, — все же запоздало говорит он. — И осторожнее, на нашу возню собираются гости. — Эта фраза уже предназначается мне. Отвернувшись, — меня прямо коробит от этого демонстративного жеста, — Дерил давит на газ, и взревевший патрульный мотоцикл резко трогается, через мгновение скрываясь за углом. Я оглядываюсь, чтобы понять, что Диксон хотел сказать последней фразой. Впрочем, умелым толкователем в данном случае быть не нужно: это ходячие, найдя прорешь в ограде участка, ковыляют к снующим у машины людям. Их не больше пяти, поэтому особой опасности твари не представляют. Но медлить больше нельзя: кто знает, через несколько минут сколько мертвецов решит попытать удачу в охоте на нас. Я возвращаюсь мыслями к Дерилу. Надо же, какие мы нежные! Не думаю, что Мишонн влезла в наш с Диксоном разговор намеренно, а вот Дерил точно постарается вывернуть ситуацию так, чтобы заставить меня ревновать. Да черта с два, ничего у него не выйдет. Я не совсем идиотка Раздраженно закатываю глаза, а после топаю к грузовику, непроизвольно сжимая и разжимая при этом кулаки. Плавно ухожу от идущего мне наперерез мертвеца, заставляя его тем самым дезориентировано замереть на месте на пару секунд, и залезаю в кузов к ждущим меня людям. Как только я устраиваюсь на сидении между слюнявой собакой и перебирающим четки Габриэлем, Розита хлопает ладошкой по борту кузова, давая знак сидящему за рулем Абрахаму, и машина срывается с места. Плетущихся вслед ходячих заволакивает голубоватым облаком выхлопных газов. Город очень скоро остается позади, но больше двадцати миль от его самого дальнего пригорода мы так и не уезжаем. От качки и тряски успокоившейся до этого Мэгги становится хуже. Все же рискованно было срываться с места, когда ее состояние настолько тяжелое. Оставаться тоже было нельзя — Солсбери был не таким дружелюбным, каким он показался на первый взгляд. Миновав дорожную развязку и Уолмарт с разбитыми стеклами в Томасвилле, мы вынуждены свернуть в поисках места для остановки. Поскольку Мэгги не может продолжить путь, об этом говорит встревоженная и бледная Розита, убежище нам понадобится на несколько дней. Огромный каменный дом с выложенной мелким серым щебнем подъездной дорожкой, извивающейся змеей между вековыми дубами, встречает нас насупленной мрачностью. Я напрягаюсь, два этажа респектабельности и шика абсолютно не вдохновляют меня. Богатый, изысканный. Надменный. Слишком помпезно, слишком не для меня. Но мои вкус и мнение волнуют группу в последнюю очередь. Первое, что мы делаем, обыскиваем каждый дюйм дома, каждый его уголок. Бывшие хозяева, чьи счастливые семейные фотографии висят на стене вдоль лестницы, оказываются не столь гостеприимными, как подобало бы по этикету. Молодой мужчина с болтающимися на руке дорогущими часами набрасывается на Рика, хищно щелкая иссохшейся челюстью и выпучивая поблекшие глаза, и тут же обретает вечный покой от рук нашего лидера. Его жена, пергидрольная блондинка, тревожно бьется и шипит за закрытыми дверями устроенной в бежевых тонах детской. А вот самого ребенка в ней нет. Кроватка под прозрачным балдахином пуста. Малыша находит Дерил среди вороха вещей во встроенном платяном шкафу, и тут же выгоняет нас из комнаты. — Не на что там смотреть, — говорит он, ограждая женщин от того, что они могут случайно увидеть, и уходит, захлопывая дверь Когда он возвращается, приклад его арбалета чернеет от крови. Рот наполняется желчью, горечь и боль прожигают кислотой изнутри. Громко всхлипывает Бэт, закрывая ладонями глаза и отворачиваясь, Мишонн тихо проклинает случившийся апокалипсис. Если Мэгги, сидящая сейчас на роскошном вельветовом диване в гостиной с очередной капельницей в руке, начнет задавать вопросы про ребенка, определенно придется ей врать, что его здесь не было. Иначе от ее расшатанной стрессом и беременностью нервной системы можно ожидать что угодно, а лишние волнения ей сейчас абсолютно ни к чему. В доме оказывается четыре спальни, с огромными удобными кроватями — я уже заранее радуюсь, что сегодня удастся по-человечески поспать. На упругом матрасе, с подушкой и одеялом, а не на голой земле или полу с рюкзаком под головой. Набитые одеждой гардеробные, два рабочих кабинета с дорогой мебелью, серебряными паркерами и украшенными позолотой пресс-папье. А когда я спускаюсь в бильярдную комнату, то окончательно убеждаюсь, что попала в какой-то другой, роскошный, недосягаемый ранее мир. Подумать только собственная бильярдная! Бьюсь об заклад: где-нибудь в подвале мы обнаружим и собственный бассейн. На обследование нашего нового убежища уходит не меньше часа. За это время мы находим несколько десятков банок с консервированным супом на кухне и пару пачек крекеров. Боб снимает с холодильника висящий на магните небольшой блокнот и зачем-то кладет его в карман, в то время как остальные выбирают себе супы на ужин. В вещах хозяйки я нахожу легкие сапоги из тонко выделанной кожи и с удовольствием меняю на них свои разодранные кроссовки. Если порыться в гардеробе повнимательнее, можно найти еще немало занятных вещей. Но позже, взяв себе в компаньоны еще кого-нибудь. Пока женщины собирают нехитрый ужин, мужчины увлеченно играют в пул. И, как оказывается, Рик в этом деле самый настоящий мастак. Из раза в раз ему по очереди проигрывают Диксон и Абрахам. Даже Ной попытался бросить вызов Граймсу, но был сокрушительно разгромлен. За игрой настроение мужчин приподнимается, и, когда Бэт зовет их к столу, на кухню они вваливаются с сияющими на лицах улыбками. Габриэль произносит хвалебную молитву, заставляя нас, сидя за столом, взяться за руки. Странный жест, но мы все-таки повинуемся. И когда с молитвами покончено, я утыкаюсь взглядом в содержимое своей консервной банки и начинаю медленно черпать томатный суп. — Эй, а где доктор Боб? — не отрываясь от еды, спрашивает Юджин. Весь подбородок и рот у него уже оранжевые от тыквенного пюре. Боба нет. Оглядываем своих соседей, будто между нами случайно затесался Стуки. Со стороны это выглядит очень смешно, но его нет среди нас. — Кажется, он выходил во двор, хотел проветриться, — неуверенно говорит Карл, пожимая плечами. — Не хорошо, что его не дождались, — виновато произносит Бэт. Да, действительно становится как-то не по себе. Тем более, Боб сегодня довольно странно ведет себя. Тихо, отрешенно. Так не похоже на Стуки. Я отодвигаю жестяную банку с супом и кладу ложку на покрытый белой скатертью стол. На ткани тут же появляется красное пятно, повторяющее форму ложки. — Пойду позову его, — я двигаю стул и встаю из-за стола. — Будь осторожна, если что — сразу зови меня. — Это Дерил дает мне наставления, будто я собираюсь в дальний, полный опасностей, путь. Я киваю и в подтверждение говорю: — Хорошо. — И ухожу с кухни прочь. Закатное небо тревожно-оранжевое. Я спускаюсь по ступенькам с высокого крыльца в сад, ощущая под ногами мягкость сочной, но изросшейся, газонной травы. Опасливо оглядываюсь по сторонам, убеждаясь, что вокруг пусто, и обнимаю себя за плечи. Насколько мне помнится, Боб говорил, что ему нужно прогуляться и подышать свежим воздухом. На ветках деревьев висят неспелые яблоки и мелкие груши — кривобокие, изъеденные какой-то болезнью и червями. И хотя сейчас только август, большая их часть уже опала и теперь лежит коричнево-зеленым ковром, похрустывая под подошвой и привлекая полосатых ос горьковатым ароматом брожения и гнили. Я вижу Стуки еще издалека, сидящего под одной яблонь, спиной ко мне. — Боб?.. — тихо зову его я, подходя ближе. — Мы ужинать собрались. Он не шевелится. Не издает ни звука. Только сеть паутины, свисающая с узловатой ветки, звенит и колышется от слабых порывов теплого ветра. Я еще ничего не вижу, но вдохнув и ощутив знакомый сладковатый, железистый запах, все понимаю. И мне кажется, меня вот-вот стошнит. Делаю еще один глубокий вдох. Кровь на волосах, кровь на рубашке, кровь на шершавом стволе. Боб крепко сжимает в руке вороненую сталь пистолета с глушителем и неотрывно глядит на полыхающий на западе закат. Рядом лежит блокнот на магните, который Стуки взял чуть ранее на кухне. Трясущимися руками поднимаю его, и буквы пляшут перед глазами в нестройном хороводе. «Я всех подвел. Не справился. Прости меня, Мэггз, я очень хотел тебе помочь, теперь как-нибудь без меня. Простите меня все.» И только сейчас под задравшимся вверх рукавом рубашки я вижу красный воспаленный укус… Сглатываю тяжелый комок в горле, стараясь не заплакать, и пытаюсь сосредоточиться на том, что нужно сделать. Пройти в дом, дрожащим голосом объявить о том, что случилось, позвать кого-нибудь, унести Боба из сада. Я механически переставляю ноги, как робот с заложенной программой, и медленно бреду в сторону дома. Незаметно для себя проскакиваю крутые ступеньки, ведущие на опоясывающую дом выкрашенную белой краской террасу, и присаживаюсь на самой верхней из них. Часто моргаю, невидяще смотря вглубь сада, где под деревом с искореженным стволом лежит мертвый Боб. В голове совсем пусто. В нынешнем мире смерть уже давно перешла в разряд тех вещей, к которым теперь всегда готов, но это не значит ровным счетом ничего. К смерти всегда не готов… Не дождавшись нашего с Бобом возвращения, из дома, хлопнув москитной сеткой на двери выходит Габриэль. Не произнеся ни слова, я киваю в сторону сада, и святой отец, осторожно озираясь, отправляется туда. Гляжу на его удаляющуюся спину, обтянутую черной рубашкой, устало зажимаю ладонями глаза. Через несколько мгновений он обнаружит ту же страшную находку, что и я немногим ранее. Габриэль останавливается, замирая, а затем поворачивается ко мне, смотрит животным пугливым взглядом. В глазах — шок и ужас, будто мир треснул. Но его мир и правда треснул. – Матерь Божья… – выдыхает Габриэль и принимается яростно креститься: ему больше ничего не остаётся. Но вряд ли его молитвы будут услышаны, они не работают. Давно уже не работают. И меня начинает трясти.