Children of the sorrowful World

- Нет… Нет... Нет… - повторяет охотник, меряя нервными шагами камеру Граймсов. Переругавшись в пух и прах, доказывая каждый свою точку зрения, мы вынуждены были обратиться к Рику для решения возникших разногласий. И сейчас наш судья устало сидит, слегка согнувшись и подперев кулаком подбородок, и со скучающим видом уже в который раз подряд выслушивает то моё мнение, то мнение Дерила. - Толку от неё не будет никакого, - наконец заключает Диксон. Разбуженная нашей возней малышка Джудит стоит в детской кроватке - так чужеродно смотрящейся в унылости тюремных стен, - опираясь на её спинку, и внимательно следит за тем, кто дал ей не самое приятное из прозвищ. Мелкая Поганка. Девочка каждый раз расплывается в счастливой улыбке, когда Дерил резко разворачивается и меняет направление движения, точно неугомонный маятник. - Я умею ставить силки, - скрестив на груди руки и подпирая боком дверной косяк, уже в сотый раз повторяю я. К великому неудовольствию Джудит, хлопающей окаймлёнными тёмным пухом ресниц глазками, Диксон останавливается и, заглядывая мне в лицо, копирует мою манеру речи: - Силки она умеет ставить… Это всё бабская херня! И где же ты этому научилась? Уж не по телевизору ли увидела? - А даже если и так, то что с того? – Повысив голос, от чего уже клюющий носом Рик встрепенулся, я раздражённо парирую: – Это умение помогло нам с сестрой пережить больше года скитаний и не сдохнуть от голода! И вообще, на кроличье мясо пока никто не жаловался. Маленькая ложь, снова. Я вру, где на самом деле научилась охотиться… Ещё в самом начале эпидемии мы с Софи бродяжничали по опустевшим без людей городкам и деревням, находящимся во власти разорительниц-ворон и буйно разрастающихся сорняков. Ночуя под открытым небом и питаясь переспелыми овощами и фруктами с огородов покинутых ферм. И не решаясь даже близко подойти к магазинам всё ещё в надежде, что зло исчезнет и в мире воровство продуктов будет вновь по-прежнему считаться преступлением… Глупые… По счастливому стечению обстоятельств на окраине Гриффина мы наткнулись на небольшую группу таких же абсолютно растерянных выживших. Мистер Оклс… в не по плечу большом и нелепом жилете шестидесятисемилетний старик, потерявший в первые же дни Этого Кошмара жену и утративший связь со своим взрослым сыном, который жил теперь в Лос-Анджелесе. Он так привязался к нам, двум растерянным девчонкам, вдруг заменившим ему семью. Заядлый охотник, научивший нас с сестрой выживать в лесу. Мистер Оклс показал съедобные растения и коренья, вдолбил нам в головы основы ориентирования на местности. Учил охоте… Правда, Софи сбежала с самой первой разделки тушки пойманного в силки кролика, слишком жалко ей было зверька, а я училась, внимательно впитывая в себя каждое слово старика, и теперь была благодарна по гроб жизни за его науку. Если бы не он, кто знает, что бы с нами было? Возможно, уже давно бы умерли, распухнув от голода, или же стали кормом для ходячих мертвецов? Мистер Оклс… Рука непроизвольно тянется к рукоятке ножа за поясом, пальцы медленно поглаживают её отполированную костяную поверхность. Этот нож – его подарок, поэтому я была так безумно благодарна Рику за его возвращение. После нападения стада ходячих на лагерь я и Софи ещё несколько раз возвращались на место нашей разорённой стоянки в надежде увидеть других людей, ждущих своих близких. Всё тщетно. Только ветер трепал разорванный брезент ярких палаток, да гадкие койоты, растаскивали остатки запасов провианта. С тех пор я ничего не знаю о судьбе мистера Оклса. Жив ли он, старый охотник, или так и не смог в тот злополучный день выбраться из цепких лап смерти?.. Вздыхаю. Ни Дерилу, ни Рику необязательно это знать… - Я справляюсь и без чьей-либо помощи, - делает последнюю попытку отвязаться от меня арбалетчик. А буквально несколько часов назад, когда мы курили на стоянке, этот засранец был милым и пушистым… Я раздражённо закатываю глаза и, подсев рядом со щёлкающим костяшками пальцев Риком, подаю голос: - Да, это, конечно, здорово, но… Дерил, крупную добычу, вроде оленей, ты приносишь не так часто, в основном перебиваясь белками, но что это – пара белок на такое количество человек? Мяса слишком мало, нам его не хватает, а свиньи ещё не выросли… Если ты не ставишь силки, позволь мне этим заняться: крольчатина никогда не будет лишней к обеду. Я обещаю, что не буду мешаться и доставлять тебе неудобства. - Так сильно мне хочется в лес, что я почти начинаю молить ломающегося Диксона. – Рик, что скажешь? Рик соглашается с моими словами, кивая им. - Она права, Дерил. Дай девчонке шанс… - устало потирая переносицу, подытоживает этот глупый спор наш лидер. – Не справится – работа в тюрьме ей всегда найдётся. Под мои торжествующие улыбки, арбалетчик машет на нас с Риком рукой: - Хрен с вами. Ладно. - И тут же обращается ко мне: – Выходим завтра рано, на рассвете, нужно проверить дальнюю, северную окраину леса. Не проснёшься вовремя – пеняй на себя. После этих слов охотник деловито удаляется. В дружеском жесте я сжимаю обветренную руку Рика в знак благодарности и выпархиваю из его камеры вслед за Дерилом, предвкушая увлекательнейший завтрашний день. Выспросив Хершеля о долготе дня и времени восхода солнца, заимствую часы-будильник с рожицей из лазарета, в котором теперь заправляет не только старый ветеринар, но и начавший осваиваться Боб Стуки. И, отменив традиционные вечерние посиделки с Сашей и Бет, заваливаюсь пораньше спать… Подбросивший меня на койке писк будильника, кажется, разносится по всему тюремному блоку, поэтому тут же спешу его выключить, чтобы не разбудить других обитателей. Хотя Мишонн уже нервно елозит на втором ярусе, это чувствуются по легкому раскачиванию нашей кровати. За ночь в блоке заметно похолодало. Я не чувствую пальцев рук и ног, кончики ушей и нос тоже замерзли. Сворачиваюсь калачиком под одеялом и растираю пальцы, стараясь поскорее вернуть им чувствительность. Под одеялом приятно тепло, и, если бы не предстоящая охота, я бы предпочла полдня провести, не вставая с постели. Но делать нечего. В полусумраке занимающегося рассвета я нашариваю свою одежду: теплый свитер, плотные джинсы, удлинённая безразмерная парка защитного цвета. Шапку сворачиваю и кладу в карман, чтобы надеть её уже на выходе. Вспомнив об ужасных вспученных шрамах, образующих агонический орнамент ожогов у меня на запястьях и поднимающихся выше, я нахожу банданы, припрятанные в шкафчике, и обвязываю их этими кусками ткани. До этого, минимально контактируя с жителями тюрьмы я не скрывала шрамы под тканью, а лишь натягивала рукава посильнее, пряча от посторонних глаз… Саша и Бет не в счёт: небольшое объяснение – и разговор больше никогда не касался этого моего недостатка. У девушек вообще не принято обсуждать свои изъяны. Сегодня всё изменилось… Меньше всего мне хочется в запале охотничьего азарта засветить перед Дерилом свои уродства. И тканевые повязки в этом помогут… На цыпочках дохожу до своих сапог, стоящих у решёток камеры, натягиваю их, прыгая на одной ноге, и выскальзываю прочь. На нашей кухне слишком многолюдно для столь раннего часа. Грея руки о горячие чашки, сидят несколько стариков, одолеваемые, видимо, бессонницей, и тихо ведут между собой беседу. Среди них я узнаю Терезу, подарившую мне шарф. Пожилая женщина приветливо кивает мне. Я улыбаюсь в ответ и присаживаюсь за стол, наливая себе крепкого чая. На плите, позвякивая при кипении крышками, стоят кастрюли с завтраком. Отлучившаяся от готовки Кэрол подаёт сидящему поодаль ото всех Дерилу тарелку с кашей. Завидев меня, она кидает миролюбивое приветствие: - Эмма, ты сегодня рано, доброе утро! Не спится? - Нет. - Я делаю большой глоток обжигающего чая и морщусь от боли, когда горяченная жидкость проходит по пищеводу. – Я иду с Дерилом на охоту. Рик разрешил… В этот момент губы женщины сжимаются в тонкую полоску, и она подавленно кривится. - Ясно, - холодно отвечает Кэрол и спустя несколько мгновений сверления меня взглядом достает с полки ещё пачку галет и складывает их в серый холщовый рюкзак, стоящий у входа. Подумав, она добавляет в пластиковый контейнер пару мелких картофелин, оставшихся с ужина. Под неотрывным взглядом Диксона женщина возвращается к плите, бросив через плечо: - Удачной охоты… Мне остается только догадываться, что послужило причиной столь резкой перемены настроения Кэрол. Улица встречает меня поразительной тишиной и чуть морозным воздухом, в котором, однако, уже чувствуется скорое приближение весны. Вдыхаю полной грудью и поднимаю глаза: на розоватом от восхода солнца небе нет ни облачка. День обещает быть хорошим. Пар, идущий изо рта, сплетается в воздухе в немыслимую паутину. Чуть потоптавшись на месте в ожидании замешкавшегося где-то Дерила, решаю не терять времени зря и направляюсь в административный блок, где в подсобке я давненько заприметила моток тончайшей металлической проволоки. Для изготовления силков она идеальна. Довольно улыбаюсь, когда нахожу её на полке с хламом, и сую в карман, спеша к ждущему меня Дерилу. До ворот мы идём молча. Свистнув дежурящему на вышке Гленну, чтобы тот спускался вниз, Диксон всучивает мне рюкзак и поправляет висящий на плече арбалет. Под обстрелом его мрачных взглядов надеваю рюкзак на спину. Он нелёгкий - плевать, донесу. Нарисовавшийся с уставшей физиономией Гленн потягивается и сонно открывает ворота. Выйдя за них, я на прощание машу пареньку рукой, пока арбалетчик разделывается с одиноким тощим ходячим. Протоптанная Диксоном вдоль забора тропинка ведёт в лес, приветливо приглашающий нас пением ранних птиц. Спешу за ускорившим шаг охотником и глупо улыбаюсь, радуясь своему первому выходу из тюрьмы за столь длительное время. Под ногами жалобно хрустят засохшие листья, чуть припорошенные тонким слоем выпавшего за ночь снега. Торчащие из земли тонкие скелетики кустарников, чёрные при таком освещении, сейчас напоминают чёткие изломанные линии художников-графиков. Стволы деревьев, окрашенные рассветным солнцем, бросают длинные пологие тени, расчерчивая землю на светлые и тёмные линии. От пьянящей чистоты воздуха начинает кружиться голова. Я срываю с молодой невысокой рябины несколько промороженных ягод и отправляю их в рот, довольно морщась от кисло-сладкого взрыва на языке. Выискивая следы кроликов на неровной снежной корке, я обгоняю Дерила, который теперь угрюмо плетётся позади меня. Спустя какое-то время гробового молчания терпению и такту арбалетчика приходит конец, и он начинает тихо брюзжать себе под нос. Столь счастливая от возможности прогуляться по лесу, я долго не придаю значения нелестным комментариям, которые сыплются из уст Диксона явно в мой адрес, пока мой слух не зацепляется за его последние реплики, сказанные вполголоса: - Охота… Какой толк в охоте может знать девчонка с заморскими, явно голубыми кровями?.. Барышня… С самого рождения с золотой ложкой во рту, мамаша с папашей, наверное, души не чаяли… И охота была в холодильнике за замороженной уткой… Я резко останавливаюсь, когда в моей голове от этих слов что-то щёлкает. Круто разворачиваюсь и бросаю разгневанные взгляды на арбалетчика, поздно понявшего, что не стоило бы озвучивать свои мысли. Слишком неосмотрительно для молчаливого охотника. Закипающая ярость так и клокочет внутри… - Да что ты вообще можешь знать обо мне?! – мой тихий голос в этот момент подобен шипению ядовитой змеи, невидящим взглядом я впираюсь в потемневшие листья на земле. – Кто ты такой, чтобы судить о моей семье? Ты думаешь, я всю жизнь прожила, как у Христа за пазухой? Папаша, который души во мне не чаял? – Я сбрасываю с плеч рюкзак, и он беззвучно падает в снег. – Да моего папашу в этой жизни не интересовало ничего, кроме выпивки, он ненавидел нас, своих троих детей… А знаешь, что он сделал, когда выяснилось, что у мамы рак? Он просто свинтил с какой-то потаскухой в Вегас… Потом звонил и голосами друзей врал, что умер, а мы оплакивали его, как монахи… Как монахи, слышишь?! Его обман раскрылся спустя пару лет, когда однажды в газете я прочитала, что он выиграл в лотерею. Этот ублюдок выиграл в лотерею, когда его дети считали последние центы… Голос срывается и дрожит, но я уже не могу остановиться, не могу прекратить этот поток собственной боли, обрушаемый на взболтнувшего лишнее Дерила. - Мама умерла… Оставив на мне двух детей шести и двенадцати лет. Мне было восемнадцать, и если бы не тётка со стороны папаши, которая взяла на себя опеку над нами, Софи и Ной отправились бы в приют. Хотя… После решения суда мы её больше ни разу не видели. Золотая ложка во рту?.. Я работала по шестнадцать часов в день официанткой в двух забегаловках только для того, чтобы было на что купить и собрать детям завтраки в школу и оплатить их чёртовы медицинские страховки! В то время как мои сверстники учились в колледжах и познавали все радости студенческой жизни, я тянула на себе двоих малолетних детей… Просто мне было? Где же моя золотая ложка?! Я начинаю наступать на Дерила, который при каждом моём шаге пятится назад и нервно сжимает пальцами приклад арбалета. С шепота я почти перехожу на крик: - А за три месяца до появления ходячих не стало и Ноя… Он с соседскими мальчишками стащили из гаража отца одного из них канистру с бензином и решили побаловаться, делая огненные ручейки прямо на асфальте перед нашим домом. Я наблюдала за ними из кухонного окна… Брат вспыхнул как рождественская елка… Он три дня провёл в ожоговом центре, изредка приходя в себя, крича и мучаясь в предсмертной агонии. Это были самые страшные три дня в моей жизни, а потом его не стало… Мне ещё долго снились его нечеловеческие крики, когда объятый пламенем он катался по земле, а эти маленькие ублюдки просто смотрели на это! Просто смотрели… А сейчас ещё и умерла Софи, и я осталась совершенно одна. Я приближаюсь на опасно близкое расстояние к Дерилу, выплёвывая последние слова ему прямо в лицо: - Так что же хорошего было в моей жизни, а, Дерил Диксон? От слёз глаза практически слепнут, а в области сердца устрашающе зияет сквозная дыра. Вот я сходила на охоту, показав свою слабость перед тем, кем меньше всего хотелось… Достала из своего шкафа все скелеты, повесив гирлянду из их костей на шею арбалетчика… Рассказав о своей катастрофе… Словно выйдя из оцепенения, Диксон отталкивает меня от себя и, схватив куртку в районе груди, прижимает к ближайшему дереву. Морщинистая кора даже сквозь ткань куртки впивается в спину. Больно. Может, завтра будут синяки. Дерил прерывисто дышит, на его лице за несколько мгновений проносится весь спектр негативных эмоций, доступных человеку: начиная с ослепляющей ярости и заканчивая невообразимой болью. Не знаю почему, но я жду удар… Мне было бы легче, если бы он сейчас влепил мне пощечину, наорал на меня, обозвал последними грязными ругательствами. Всё, что угодно, только не это давящее молчание. Ничего подобно не происходит, Дерил разжимает кулаки и выпускает мою куртку. - Своими криками ты распугала всю дичь. - Он отворачивается и отходит от меня на расстояние, подбирая по пути брошенный мною рюкзак и продолжая свой путь. И я благодарна этому человеку за то, что я не услышала от него ни единого слова жалости и сострадания… День проходит слишком быстро. Мы не разговариваем. Молча обследуем лес, и я ставлю силки, молча обедаем пайком, сложенным в рюкзак заботливой Кэрол, молча доходим до северной окраины леса и уже под вечер возвращаемся обратно в тюрьму… С плохо скрываемым торжеством вынимаю из силков двух жирных кроликов, еще раз доказывая Дерилу, в связке которого болтается несколько мелких, пестрых птиц, что от меня будет толк в охоте. Он всё равно молчит… Утром следующего дня я долго лежу в постели и размышляю, идти мне сегодня в лес или нет, вспоминания вчерашний инцидент и сомневаясь в своём решении. Мысли меня терзают ровно до того момента, пока в дверном проёме не появляется знакомая широкоплечая фигура охотника. Пиная носком ботинка низкий металлический порожек и потупив взгляд, он задает один вопрос, от которого рушатся все мои сомнения: - Ты идёшь сегодня со мной или нет?.. А вообще, Дерил Диксон оказался неплохим напарником. Несмотря на неважнецкое начало нашего сотрудничества, мы очень скоро стали командой. Замкнутый и молчаливый, он знал о лесе гораздо больше меня, и иногда его просто распирало от необходимости поделиться со мной своими знаниями об охоте и выживании. И именно в эти моменты мне хотелось лезть в петлю от его заупокойного назидательного голоса. Раньше я щёлкала кнопки на пульте телевизора на передачу, как один человек, имя которого я не запомнила, выживал в условиях дикой природы, поедая сырое мясо или личинок и ночуя под открытым небом… Так вот, если его рассказы вызывали неподдельный интерес, а иногда и смех, то, слушая лекции профессора Диксона, я могла с уверенностью сказать, что он жуткий зануда… Мы часто друг другу удивлялись. Я – его умению находить следы зверей даже среди опавшей, взъерошенной листвы и по голосам безошибочно определять множество птиц, он – моему несвойственному для представительниц слабого пола хладнокровию, с которым я вспарывала брюшки своей пушистой добычи, избавляясь от ненужной требухи. Так появилось молчаливое уважение… И дни неумолимо летели навстречу разгорающейся весне…

Конец первой части